Сказка о жеребёнке цилиня

Сяогэ не возвращался уже пару часов, хотя сказал, что всего лишь проверит, нет ли в основной камере и прилегающей к алтарю соседней комнате старых лазов строителей, чтобы не тащиться почти целый день обратно по тёмным, скучным, но зато обезвреженным коридорам. Гробница эта из-под земли показалась недавно, как гриб после дождя, и местные власти тут же обратились к Железному Треугольнику, счастливо проводящему свою пенсию в деревне, как к «специалистам по археологии», какими их теперь считали почти все, кто не был хотя бы отдалённо знаком с их историей. Нужно было всего-то проделать путь и сделать опись с фотографиями всей имеющейся важной для изучения утвари. «Ну, и желательно, всё-таки отыскать хоть какие-то сокровища, чтобы не просто горшки в музеи ставить» – сказал мэр, пожимая им троим руки перед тем, как отправить вниз. Спасибо, что предоставил всё необходимое оборудование, не суперсовременное, конечно, но и не то, чем пользовались они на самой заре своих приключений. Панцзы нервно выстукивал недовольный ритм поварёшкой по остывающему котелку – если их третий угол вернётся позднее получаса, то придётся ещё раз вытаскивать уже укомплектованную обратно в рюкзак бездымную печь, чтобы разогреть для него ужин. У Се его полностью поддерживал, собираясь, если нужно, в ультимативной форме заставить Сяогэ поужинать перед уходом, потому что этот глупый мужчина наверняка будет торопиться вывести их на поверхность, и откажется отдыхать до самого дома. Он теперь всегда так делал, если шило заводило их в очередное приключение или спонтанный поход по горам. Сяогэ быстро проводил Панцзы и У Се через весь путь, не позволяя себе расслабиться даже на привалах, и успокаивался только когда они втроём в целости и сохранности возвращались домой. На счастье, теперь они возращались домой чаще целыми, чем нет. Но время шло, а Сяогэ всё не было. Казалось бы, эта маленькая гробница небогатого землевладельца не должна была представлять опасность, но… – Пойдём искать, – вздыхает Панцзы, перекладывая остывший ужин в контейнер и убирая котелок. – Наш старик давненько память не терял, как бы снова не… – Не каркай! – У Се толкает его острым локтем в бок. – Если так случится, ты первый пойдёшь спать на диван! – Если он всё забудет – ты ведь тоже со мной пойдёшь, – хохочет мужчина, приобнимая его за плечи. – И будем мы, два бывших мужа, грустно спать на холодном диване. Зато! – он сделал паузу и поднял палец вверх, как и всегда игнорируя тот факт, что У Се всеми силами пытается не слушать большую часть его вдохновенного бреда. – Зато мы с тобой на этот раз сможем сделать всё как надо, и влюбить в себя Сяогэ через романтику и свидания! – Не думаешь, старый ты казанова, что он посмотрит на себя в зеркало, затем посмотрит на нас, и пойдёт искать себе кого помоложе?? Панцзы на такое справедливое замечание недовольно и невнятно забурчал, не зная как отшутиться, и У Се удовлетворённо хмыкнул, похлопав его по плечу. Он планировал припечатать своего мужчину ещё чем-нибудь, просто для острастка, но тут в темноте что-то зашевелилось. Мужчины тут же посветили фонариками, однако там никого не было – да и не могло быть. Все обитающие в гробнице змеи давно пожрали живущих тут же ядовитых насекомых, а стоило дождям наконец-то размыть почву в сторону выхода, и они уползли греться на поверхность. А всех, кто остался, железная троица прогнала или убила. А потом У Се почувствовал, как по спине бежит холодок – если никаких животных и насекомых тут быть не могло, значит они потревожили местного зомби. А у них с собой даже мачете и те были со старого музейного склада, и их необходимо было вернуть обратно. Так как эта вылазка была целиком и полностью под контролем местных властей, просто невозможно было взять с собой что-то эффективное, но незаконное. – О, Небеса… – Панцзы матюкнулся, упирая луч фонаря в угол помещения, и У Се тут же посмотрел в ту сторону. Там лежал выпотрошенный рюкзак Сяогэ. Кто-то хорошо постарался, ища в нём что-то для себя. – Что вообще могло его заставить оставить здесь вещи? Куда он опять залез? – Тихо, – У Се затылком чувствовал, что они не одни, но тот, кто был в темноте, не спешил нападать. Выжидал момент, или, быть может, просто боялся их. Значит, не зомби. Мёртвым не нужны чужие вещи. Предчувствие заставило У Се резко развернуться, высвечивая фонариком тёмную фигуру, не ожидавшую такого и не успевшую сбежать… в знакомой одежде. Только фигура была тощая и почти на две головы ниже – рукава куртки были подвёрнуты, чтобы не болтались, штанины джинс тоже. Молодое лицо значительно отличалось от того, к которому они привыкли. С по-детски округлыми щеками, юное, невинное и нежное. Большие испуганные глаза, в которых читалась готовность защищаться любой ценой. И, как аргумент, обнажённый меч, кажущийся слишком тяжёлым для тощих рук. – Сяогэ… – выдохнули мужчины одновременно. Ему на вид было всего лет двенадцать. Нескладный, угловатый, едва-едва подросток, однако стоило ему предупредительно повести мечом, очерчивая перед собой невидимый защитный полукруг, как сразу становилось ясно, что даже без своих взрослых накачанных мышц он может за себя постоять. Его глаза на мгновение панически метнулись к рюкзаку, затем оглядели помещение в поисках выхода, а затем снова вернулись к мужчинам. Он явно искал способ сбежать. – Это что за приколы такие?! – ожидаемо взорвался Панцзы, заставив ребёнка крупно вздрогнуть и перехватить меч покрепче, словно в ожидании удара. – Что с тобой случилось?! Тяньчжэнь, это же то, о чём я думаю?? Наш Сяогэ!.. – Не кричи, ты его пугаешь!– шикнул на него У Се, и понизил голос так, чтобы маленький Сяогэ не услышал: – Если, став ребёнком он потерял память, то ты сейчас сделаешь хуже. Может, хочешь по всей гробнице за ним побегать? Посмотри на него своим великолепным острым зрением, Пан Е – у него же чуть коленки не дрожат от твоего громоподобного голоса! – Вижу, – тут же шёпотом ответил Панцзы. – Нам делать-то что теперь? Думаешь, сможем договориться? У Се хотел сказать, что большая часть припасов и воды всё равно лежит в его рюкзаке, и на этом можно сыграть, убедив их маленького Сяогэ хотя бы не убегать, но тут подросток подал голос, и абсолютно все мысли вылетели из его головы. – Вы грабители могил? – лишённым эмоций голосом спросил ребёнок.Не дожидаясь ответа, добавил: – Убирайтесь отсюда сейчас, если хотите жить. – Так мы наружу и собирались… – не сдержался Панцзы, и У Се пришлось ткнуть его локтем в мягкий бок, чтобы прикусил язык. В такой ситуации никогда не знаешь, что станет триггером, а ловить маленького и шустрого Сяогэ по тёмным коридорам или, не дайте боги, по бамбуковым лесам, не сильно хотелось. Они уже слишком старые для таких развлечений. – Сяогэ, послушай, – как можно мягче произнёс он, показывая свои ладони, в которых не было оружия, потому что мачете висел сзади на поясе. – Я знаю, что ты очень хороший страж гробниц, и всё такое, но ты сейчас не обладаешь всей достоверной информацией. Мы не расхитители, мы археологи, и местные власти официально отправили нас сюда. И ты тоже с нами. Сяогэ очаровательно нахмурился, явно не веря ни единому слову, но острый кончик его меча в нерешительности чуть опустился вниз. У Се продолжил: – Ты искал в сумке еду, и не нашёл, да? Это потому, что она у нас, ведь мы вместе исследовали это место. Давай, убери меч и иди сюда – мы разогреем для тебя лапшу. И обсудим всё остальное. Малыш что-то хотел сказать, но промолчал, нахмурившись сильнее. Качнулся в нерешительности, словно почти согласился, но снова замер. Тогда У Се просто опустился на пол и дёрнул Панцзы за штанину, чтобы тот сел тоже. Оказавшись в таком невыгодном для нападения положении, он хотел доказать Сяогэ, что сказанное является правдой, и что они сейчас просто мирно разогреют ему ужин и поговорят. Панцзы без слов вытащил бездымную печь, свой любимый котелок и заботливо упакованные остатки лапши для Сяогэ. И ребёнок, наконец, решился. Опустил меч и неуверенно, очень медленно приблизился к мужчинам. Смотрел настороженно из-под своих густых ресниц, готовый в любой момент побежать. А потом, когда оставалось меньше десятка шагов, вдруг подозрительно расслабился. У Се почти поверил ему. Почти – потому что когда за пару шагов до мужчин Сяогэ, швырнув в них ножны своего меча, бросился бежать в сторону выхода, У Се одним длинным прыжком (от которого в спине что-то противно хрустнуло) дотянулся до беглеца и повалил на землю. Сяогэ сражался как пойманная кошкой мышь, был изворотлив как змея и кусался словно дворовая псина, но так и не смог скинуть с себя набравшего от хорошей жизни вес У Се. И, к счастью, не сумел использовать свой острый меч. Ещё и Панцзы подоспел на помощь вовремя, надёжно спеленав беглеца верёвкой. У Се, отбросив его страшное оружие подальше, с тяжким вздохом сел на задницу, потирая укушенные места и ушибы ожидаемо сильными кулачками, и посмотрел на безуспешно пытающегося вырваться Сяогэ. – Тяньчжэнь, ты как? – обеспокоенно спросил Панцзы, садясь рядом. Один из концов верёвки он накрепко привязал к своему поясу, чтобы не держать в руке постоянно до тех пор, пока они не придумают, что им делать. – Более-менее, – вздохнул мужчина. – И даже в относительной анатомической целостности. Повезло, как и всегда… – Это хорошо, что наш Сяогэ не использовал меч, иначе бы сегодня вечером у нас был шашлык из Тяньчжэня! – громко сказал Панцзы, и обвинительно ткнул пальцем в сторону маленького Сяогэ, намереваясь отчитать его за попытку бегства: – Ты!.. Но подросток, переставший дёргаться в путах, и с гневным сопением просто сверливший взглядом своих пленителей, вдруг крупно вздрогнул, закрывая глаза, и вжал голову в плечи пытаясь… защититься. Он сделал это рефлекторно быстро, не задумываясь. Ему было двенадцать – в эти годы он давно должен был в одиночку грабить могилы для семьи, и совершенно точно не бояться двух мужчин, и всё же он дёрнулся, защищая себя как ребёнок, привыкший к побоям. Словно это что-то постоянное и естественное. Вот есть взрослый, и если он что-то быстро делает рукой в твою сторону – значит, сейчас будет больно. И Панцзы, внезапно поняв это, потерял дар речи. Открыл и закрыл рот, всё ещё обвинительно покачивая в воздухе пальцем, словно не зная, что с ним делать. – Мальчишка… – наконец очень тихо произнёс он, опуская руку. И добавил как можно мягче: – Глупый, ну зачем ты побежал? Наш тяжёлый Тяньчжэнь тебя, наверное, сильно придавил? Сяогэ непонимающе распахнул глаза, невольно увлажнившиеся тщательно сдерживаемыми слезами. По нему как по раскрытой книге читалось, что он изо всех сил пытается подавить свой страх и мелкую дрожь, но не может справиться с эмоциями. У Се не мог без боли и ужаса смотреть на него – такого. Маленького, забитого, изо всех сил пытающегося бороться с ними. Боящегося резких движений. Это было неправильно. Это противоречило всем словам Чжан Хайке, который много лет назад рассказывал про детство Сяогэ. Мальчик должен был быть таким же, как и его взрослая версия – словно не умеющим испытывать какие-либо эмоции, холодным, рассчётливым. И вот они здесь. У Се почти до безумия сильно хотел бы лично побеседовать с каждым из семейки Чжан, кто смел поднимать руку на этого ребёнка, и во взгляде Панцзы, когда в растерянности переглянулся с ним, прочитал то же самое. Как жаль, что люди, имеющие непосредственное отношение к этому, давно мертвы. – Сяогэ, – мягко позвал У Се, и пододвинулся к нему. Очень медленно протянул руку и легонько коснулся острого костлявого плеча: – Прости меня и Панцзы за это всё, но мы не хотим, чтобы ты сбежал. Ты без припасов, совершенно не знаешь, где находишься, но кроме этого… – Вам нужна моя кровь, – припечатал ребёнок так, словно это было аксиомой. Словно ему даже в голову не могло прийти что-то другое. Поэтому, когда Панцзы, вновь приступивший к разогреванию ужина, тут же громко сказал: «Сяогэ, нет!» – его глаза недоверчиво округлились. – Нет, Сяогэ, – тихо и твёрдо подтвердил У Се. – Нам не нужна твоя кровь. Нам нужен ты весь, в целости и сохранности. И сытый. И никуда не убегающий. Я же сказал – ты был с нами, когда… с тобой приключилась беда. И ты всё забыл. Как, ты думаешь, тут оказался? Мальчишка замолчал, переваривая услышанное. Мужчина очень осторожными и плавными движениями отряхнул его одежду, и поправил верёвку, размышляя, как же сделать так, чтобы она не впивалась так сильно в плоть, и всё ещё крепко держала совсем не убеждённого ребёнка. Они так и не смогли убедить его поужинать – маленький Сяогэ был ещё упрямее своей взрослой версии, и с ним даже нельзя было договориться, так что пришлось складывать всё обратно и как можно скорее идти на выход. Быть может, к тому моменту, когда они доберутся до дома, он вернётся в своё изначальное состояние, или хотя бы проголодается достаточно, чтобы принять пищу из рук «своих похитителей» – считать мужчин кем-то иным он отказался. И через гробницу его пришлось тащить на плече, потому что он всё не оставлял попыток вырваться. Снаружи их, конечно, уже не ждали – было далеко за полночь, спасибо хоть додумались оставить им пару старых мотоциклов. Добираться домой по горным дорогам пешком да ещё и с таким ценным грузом желания не было – Пообещай, что никуда не побежишь, и я развяжу верёвку, – сказал Панцзы.        – Сбегу, – буркнул маленький Сяогэ, и мужчины обменялись умиленными взглядами. Наверное, всё дело было в бушующих подростковых гормонах, и в детской попытке перекрывать свой страх напускной бравадой, поэтому их Сяогэ был… таким. Мальчишкой, самым настоящим. Маленьким, дерзким, недолюбленным ребёнком. Совсем как Ли Цу когда-то, только намного младше – У Се чувствовал, как у него от этих мыслей нежно сжимается сердце, и во взгляде Панцзы он видел то же самое.        Неизвестно, сколько Сяогэ ещё пробудет в таком состоянии, но они оба сделают всё, что в их силах, и даже больше, чтобы хотя бы немного перекрыть весь ужас его детства. Конечно, если он не будет слишком сильно сопротивляться. Вот стань Сяогэ малышом лет пяти или меньше, с ним было бы намного меньше проблем, чем с подростком… – Мы всего лишь отвезём тебя домой, – заверяет У Се безо всякой задней мысли, и с ужасом замечает, как сильно Сяогэ сжимается. Взгляд его становится словно у загнанного зверя, и мужчина тут же спешит добавить: – Не к твоей семье. В наш дом, общий. И твой тоже. – Если хочешь, продолжай считать нас своими похитителями, но твоей семье мы тебя не отдадим! – Панцзы приходит на помощь. Он развязывает путы, и тут же с нежным ворчанием начинает растирать оставшиеся от верёвки следы. – И я думаю, ты сам не особо хочешь возвращаться, не так ли? – Я должен вернуться… – неубедительно возражает Сяогэ. Его запястья кажутся ещё тоньше в огромных тёплых ладонях мужчины, но, что хорошо, он не вырывается, и даже не особо показывает, что прикосновения ему неприятны. Возможно потому, что Панцзы всё делает очень аккуратно и мягко, и голос у него, несмотря на ворчание, успокаивающий. – Мы позволим тебе вернуться… – произносит Панцзы, поправляя его одежду. – Но с одним условием!        Мальчишка смотрит на него настороженно, и его губы поджаты в очаровательной серьёзности. И загнанность в его глазах пропала. У Се изо всех сил сдерживает своё желание потискать его щёки – Ты поживёшь с нами некоторое время. Может… – Месяц, – помогает У Се, и очень медленно поднимает руку, чтобы ласково взъерошить тёмные волосы. Сяогэ непонимающе хлопает глазами, совершенно обезоруженный таким отношением к себе. – И если ты всё ещё захочешь через месяц уйти – мы не будем тебя держать. Я клянусь. Он надеется, что этого времени хватит, чтобы разобраться с тем, как вернуть Сяогэ его изначальную взрослую форму. В его телефоне есть абсолютно все фрески со стен гробницы, и он надеется, что там есть подсказка. Если же нет, тогда ему придётся вернуться в это место повторно. Ну, и конечно же он обязательно кинет клич по всем своим знакомым – быть может сладкая парочка Очки и Сяо Хуа встречались с чем-то подобным, или хотя бы знают, в какую сторону копать… – Зачем я вам? – подаёт голос Сяогэ, и У Се тут же выныривает из своих мыслей. Прежде, чем он обдумывает логичный убедительный ответ, Панцзы опережает: – Потому что ты очень милый ребёнок, вот почему! Такой пожилой паре, как мы с Тяньчжэнем очень нужны наследники, и мы… У Се очень больно тычет в его мягкий бок пальцем, прерывая монолог. Сяогэ, естественно, совершенно ничего не понимает, но теперь смотрит на них двоих Слишком Странно. Это неловко, смущающе, и У Се, отводит взгляд. Ему срочно нужно завести мотоцикл. Он садит не сопротивляющегося, но напряжённого Сяогэ перед собой на сиденье. Его тельце такое тощее, кожа да кости, и У Се так сильно хочет прижать его к себе, накормить и спрятать от всего остального мира, чтобы больше никогда этому ребёнку не пришлось страдать. Он почти приобнимает его за талию, но вовремя вспоминает, что дороги размыло и ему понадобятся обе руки, чтобы управлять мотоциклом, так что, поколебавшись, он говорит: – Если замёрзнешь, прижмись ближе ко мне. Ехать недолго, но ветер всё равно холодный. – Прижмись к нему, даже если не холодно, Тяньчжэнь тебя не укусит! – весело хмыкает Панцзы. Сяогэ, почти качнувшийся назад, к желанному теплу, тут же назло подаётся вперёд, чтобы никоим образом не касаться У Се. Дом встречает их тишиной. Собака возле ворот лениво приоткрывает глаза и приветственно взмахивает хвостом, но это всё, что она делает. Сяогэ смотрит на неё своим непроницаемым лицом, но Панцзы, прочитав его скрытое желание, говорит: – Завтра поиграешь с ней, хорошо? А сейчас быстро поужинаем, и в кроватку. Мальчишка переводит на него тяжёлый взгляд, но мужчина уже подталкивает его внутрь. За столом он сидит всё так же зажато, к своей тарелке не прикасается, и глаз не поднимает. Панцзы подкладывает ему самые вкусные кусочки, обмениваясь взглядами с У Се. – Ты ведь голодный, чего не ешь? – не выдерживает он. Сяогэ кидает на него равнодушный взгляд из-под ресниц, но так и не прикасается к палочкам. Панцзы просто физически не может смотреть на него тощего, зашуганного, и все ещё упрямящегося, но уже зная, что словесные увещевания на ребёнка не подействуют, он делает проще: выхватывает из тарелки самый крупный и вкусный кусочек курочки и подносит ко рту Сяогэ. – Давай же, – умоляюще произносит Панцзы. – Поешь с нами. Ребёнок колеблется целую минуту, глядя то на мужчину, то на соблазнительный кусочек у своего лица. Мужчины могут только беспомощно смотреть на его сомнения и пытаться не сильно показывать, как болят их разбитые сердца. Но потом Сяогэ с таким видом, словно прыгает в тёмные глубокие воды, подаётся вперёд и хватает зубами кусочек. Словно голодная уличная кошка, вырывающая еду из рук, боящаяся, что если не успеет, то всё уберут. У Се изо всех сил делает вид, что у него на глазах не выступили слёзы. – Умничка, – тем временем хвалит ребёнка Панцзы, и по его надломленному голосу слышно, что он бы тоже не прочь сейчас расплакаться. – Тебе нравится? Сяогэ, выглядя так, словно его за ответ как минимум изобьют до полусмерти, мелко кивает. Панцзы придвигает ему ближе чашку: – Так ешь давай, раз нравится, не разбивай мне сердце! Я старался, готовил для тебя, а ты… Мальчишка хватает палочки так, словно у него их могут в любой момент отнять, и начинает быстро закидывать еду себе в рот. У Се качает головой: – Не торопись, подавишься. Никто у тебя не отнимает. Мы дадим тебе столько еды, сколько хочешь, хорошо? Сяогэ, торопливо работая палочками и челюстями, ничего им не отвечает. Чуть позже они отводят его в их общую спальню. Конечно, мужчины уйдут спать в другую комнату, как только убедятся, что их маленький Сяогэ заснул, но пока его ещё только нужно будет уложить. Да, по меркам семьи Чжан он уже совсем не ребёнок, но У Се и Панцзы физически не могут заставить себя относиться к нему иначе. Кроме того, он вёл себя подозрительно иначе, чем в рассказах Чжан Хайке – быть может, в этом виновато проклятие, павшее на него, или нечто иное, но пока разгадки не было видать, У Се не мог перестать тревожится. Ещё необходимо удостовериться, что Сяогэ не собирается больше сбегать. Тот и правда не собирается – послушно ложится на кровать, неловко принимает всю обращённую на него заботу, а когда мужчины желают ему спокойной ночи, его лицо совершенно пустое. Как если бы он взял себя в руки, чтобы буря эмоций больше не отражалась снаружи. Большое сердце Панцзы не выдерживает этого, и он садится к ребёнку на краешек кровати, чтобы очень осторожно и ласково погладить по голове. У Се смотрит на него, на абсолютно круглые удивлённые глаза Сяогэ, и присаживается с другой стороны. Ребёнок не понимает, что происходит, и как он себя должен вести в этой ситуации, поэтому он, как и его взрослая версия, выбирает просто лежать и смотреть на мужчин своими тёмными глазами в упор. Правда, потом что-то идёт не так – маленький Сяогэ намного разговорчивее чем большой, так что, почти разомлев от ласки, тепла и сытости, он вдруг резко хмурится: – Вы обещали рассказать, что случилось. Мужчины с улыбкой переглядываются, и Панцзы ласково треплет ребёнка по тёмным волосам: – Это длинная история про трёх друзей – не думаешь, что уже слишком поздно, чтобы послушать её всю? Солнце скоро встанет, а мы только добрались до кроватей. – Вы обещали, – поджимает губы Сяогэ, и У Се чувствует, что если они сейчас не поддадутся ему, то его шаткое доверие к ним упадёт. Так что он протягивает ладонь, чтобы погладить малыша по щеке, но прежде, чем успевает согласиться, ребёнок нарочито бесстрастно добавляет: – Впрочем, вы всё равно мне наврёте. Можете рассказать что угодно – я вам не поверю. – Тогда, – Панцзы быстро соображает: – Позволь, мы расскажем тебе сказку, если ты не хочешь слушать историю. Сказке ведь не обязательно быть правдой, верно? – Или легенду, – поспешно добавляет У Се, видя, что ребёнок не особо рад «сказке». – Про самого настоящего, взрослого и большого Цилиня. – И двух его друзей! – оживляется Панцзы. – Маленького невинного Наивняшку… – И большого шумного Толстяка! – перебивает его У Се. Сяогэ смотрит на мужчин с сомнением, но молчит, не перебивая старших. – Наш большой Цилинь очень долго жил один, справляясь с ужасными трудностями, поэтому у него были острые рога, сильные ноги, длинные клыки, и он никого не подпускал к себе, – вдохновенно начал Панцзы. – Но даже он не смог противостоять очарованию Толстяка! Ну, и оленьим глазкам Наивняшки. Цилинь влю… – Цилин подружился с двумя друзьями, – чуть громче сказал У Се, кинув на друга предупреждающий взгляд. – И они втроём через многое прошли, потому что Цилинь потерял память, и друзья, конечно же, пришли ему на помощь. Они не знали, что Цилиню скоро нужно будет уходить на защиту мира кое-куда очень далеко, где его друзья не могли быть с ним. И когда он вспомнил… У Се невольно запнулся. Даже спустя столько времени ему всё ещё тяжело было это вспоминать. Глаза Сяогэ неотрывно на него смотрели, ребёнок даже дыхание затаил, ожидая продолжения. – Он ушёл, – тяжело закончил Панцзы. – Потому что у него был долг, и потому что он хотел защитить своих друзей кое от чего злого и страшного. – И пока он был там, Наивняшка сам превратился в чудовище, чтобы уничтожить врагов Цилиня, чтобы ему больше никогда не пришлось уходить туда, где он больше не сможет видеть своих друзей. – И Наивняшка так боялся, что Цилинь вернётся, и не узнает его, что проел своему Толстяку весь мозг, но Толстяк был очень терпеливый, стойко слушал его стенания, и раз за разом убеждал, что всё будет хорошо, и Цилинь обязательно вернётся! У Се не выдержал и швырнул в Панцзы одной из подушек. Мужчина кинул подушку в ответ. – Цилинь всё-таки вернулся? – оборвал завязавшуюся потасовку Сяогэ. Он выглядел искренне заинтересованным, и совсем не сонным. – Конечно вернулся! – заверил Панцзы. – Он ведь очень сильно любил своих мужчин! У Се просто физически не успел перегнуться через ребёнка и заткнуть ему рот, но маленький Сяогэ, казалось, вовсе не заметил оговорки. Его глаза сияли радостью. Но недолго. Он снова нахмурился: – А что случилось позже? – Цилинь, Наивняшка и Толстяк вышли на пенсию, и счастливо жили в своём деревенском домике, пока однажды их снова не потянуло на приключения, – У Се подоткнул ребёнку одеяло и Панцзы со своей стороны сделал то же самое. – И на Цилиня пало проклятие гробницы, сделав его маленьким лошадёнком! – Жеребёнком, – поправил У Се, и Панцзы насмешливо фыркнул: – Маленький детёныш Цилиня может называться и львёнком, и оленёнком, или ими всеми вместе одновременно, так что какая разница? Ты кстати знал, что медвежонок – это телёнок медведя? Вот и наш маленький Цилинь может быть хоть коровёнком! – Не коровёнком, а телёнком, ты же сам только что правильно сказал, – подаёт довольный голос маленький Сяогэ. Панцзы нарочито насмешливо цокает и закатывает глаза: – Называй как тебе больше нравится, самое главное, что он стал маленьким, забыл своих друзей, и никак не хотел возвращаться домой! Ты вообще можешь себе представить, как тяжело тащить на себе целого жеребёнка, который брыкается, кусается и ругается?! До Сяогэ наконец-то доходит, что история была про него, и недовольно поджимает губы. У Се не сдерживается и ласково щипает его за щёчку. – Я всё равно вам не верю! – говорит малыш, пытаясь увернуться от чужих пальцев. – Ну и ладно! – покорно соглашается У Се. – Ничего страшного, жеребёнок. Нам всем пора ложиться спать, так что закрывай скорее глазки. Они всё же укладывают маленького Сяогэ спать, и, плюнув на то, что хотели идти в другую комнату, ложатся по обеим сторонам от ребёнка, который не особо возражает. Возможно потому, что он ужасно устал и больше не имел сил противиться этим странным мужчинам. Чжан Цилин просыпается через несколько часов. Он в тепле, на мягкой постели, и несмотря на то, что его похитители сопят по обеим сторонам от него, в его груди разливается непонятное чувство. Попытки удержать и опознать проваливаются раз за разом – словно вспоминать ускользающий из памяти приятный сон. Лишь через несколько минут с усиленным толчком сердца мальчишка понимает – это ощущение полной безопасности. Он почти забыл, что это такое. Как в грозу спрятаться под крепким навесом или в пустой пещере, ещё хранящей остатки дневного тепла. Из всей короткой жизни маленькому Чжан Цилину доступны только отрывки воспоминаний: сон на камнях под ледяным дождём, попытки вытащить нечто важное из пылающего кострища, вечный голод и непрекращающиеся тренировки. Его натаскивали – никому кроме семьи не верь, любая помощь от чужого обернётся вынуждением расплаты. Твоя миссия – защищать семью, и любого, кто встанет на твоём пути, ты должен убить. Его вышвыривали в лес и загоняли в гробницы с малых лет, без оружия и припасов, и он всё ещё был жив только потому, что не позволял себе сомневаться. И не давал противникам ни шанса себя обнаружить. В этот раз словно предчувствие заставило его подойти ближе, чем необходимо, позволить себя заметить. Лица этих расхитителей были странно знакомыми, и Чжан Цилин растерялся. А потом было поздно. Разум твердил, что они лгут, чтобы поймать глупого мальчишку и использовать его кровь – если на такое пошли его родственники, то чужие люди и подавно воспользуются. Однако глупое сердце на что-то надеялось. И вот сейчас он, крепко выспавшийся в тепле мягкой кровати, накормленный с ночи, чего не бывало уже давно, лежит рядом с этими странными мужчинами. С похитителями сокровищ из гробниц. В один миг ему становится настолько невыносимо от этого тепла и определённо чужой доброты, что он как змея выскальзывает из-под чужих рук, приятно тяжёлых и странно знакомых. – Сяогэ, ещё рано, спи, не надо никаких тренировок… – слышит он сонное бормотание в спину, и пугается своего желания подчиниться, и вернуться к ним, настолько сильно, что поспешно выскакивает на улицу в чём был, и босиком. В голове у него бьётся мысль: «быстрее, быстрее, беги отсюда, прячься, опасно!» – и он бежит до самых ворот. Только перемахнуть через них – а там близко бамбуковый лес, где можно укрыться, найти пищу, а затем... Навстречу ему выскакивает собака, и Чжан Цилин готов к тому, чтобы защищаться от этого огромного клыкастого создания. Вчера она махала ему хвостом, потому что он приехал с её хозяевами, но сегодня она определённо… Собака широко зевает, лениво потягивается, не особо желая двигаться этим прекрасным солнечным утром, и радостно машет хвостом, глядя на мальчика в ожидании чего-то. Не нападает. Чжан Цилин замирает на месте. Его сердце заполошно колотится где-то в горле. Это место странное, эти люди и даже их собака странные – и он почти готов сдаться и поверить им. Сказке не обязательно быть правдой, да? Особенно сказке, которую тебе рассказали твои похитители. Которые накормили тебя, гладили по голове, уложили спать, и так глупо не заперли все двери и окна. Потому что..? Совсем не боялись, что он сбежит? «…он стал маленьким, забыл своих друзей, и никак не хотел возвращаться домой!..» Чжан Цилин не верит ни единому их слову, и всё же… – Сяогэ, не забудь покормить птиц! – слышит он весёлый оклик с крыльца, и резко оборачивается. Там стоит уже поднявшийся Панцзы, с накинутым на шею полотенцем - видимо, разбуженный резким побегом, не мог спать дальше, и теперь собирался принять душ. – Зерно и комбикорм в ларе рядом с курятником. По вёдрышку того и другого им кинь, а потом иди завтракать! Прежде, чем Чжан Цилин хочет сказать, что по времени давно поздний обед (и как он смог так долго спать в чужой кровати?), мужчина, что-то напевая, уходит мыться, оставляя мальчишку беспомощно оглядываться по сторонам в поисках птичника. Ни одной птицы во дворе, и в единственной ближайшей похожей на курятник сарайке он не видит, и сначала малодушно думает, что его обманули, чтобы заманить в это тихое местечко, но стоит только приоткрыть крышку ларя, как наступает катастрофа. Со всех сторон, изо всех щелей на него летит кричащая волна, и он инстинктивно пытается защититься, вскинув перед собой руку. Утки, гуси, куры, индюшки и их маленькие птенчики – пернатое воинство окружает его со всех сторон, требуя еды. Они топчутся по его ногам, взлетают на ларь, дёргают за штанины, и всё это под весёлый собачий лай. Чжан Цилин швыряет пригоршню зерна подальше от себя, и пока эти ужасные создания, громко хлопая крыльями, летят за едой, желая урвать хотя бы зёрнышко, он поспешно рассыпает корм по углам и делает единственное возможное – сбегает из опасной зоны. На тёплой кухне вкусно пахнет едой – Панцзы с мокрой головой, что-то напевая, быстро режет овощи и пританцовывает абсолютно не в такт; У Се накрывает стол на троих, и делает это так уверенно, словно их и правда всегда было трое. Он очень ласково улыбается тихо скользнувшему внутрь, в это нерационально кажущееся безопасным пространство, Чжан Цилину, и безмолвно предлагает ему сесть на стул. Спиной к стене, лицом к двери. Этот человек и впрямь очень хорошо знал его привычки. – Вернулся, жеребёнок? – хмыкает Панцзы, и очень осторожно, без резких движений ставит перед ним тарелку с горячим бульоном. – Не склевали тебя? – Я не жеребёнок, – почти против воли огрызается Чжан Цилин. Он знает, что не следует вести себя так со старшими, и тем более со своими похитителями, ведь они могут перестать играть в заботливых нянек и просто запереть его где-нибудь в сарайке без воды и еды. И такое бывало. Но всякий раз, как этот толстый мужчина открывает рот, ему хочется что-нибудь съязвить в ответ, и это желание сильнее голоса разума. – Как скажешь, Сяогэ, – пожимает плечами Панцзы. – У меня есть имя! – И как же тебя зовут? – заинтересованно вступает в эту небольшую перепалку У Се. Немного смущённо добавляет: – Знаю-знаю, что ты хочешь сказать. Я имею ввиду, имя, которое не Чжан Цилин. – Не скажу, – фыркает мальчишка, а затем понимает, что и впрямь не может сказать, поэтому, уже тише, добавляет: – Я не помню, как меня звали раньше. В кухне повисает странная тишина, и он неуверенно поднимает взгляд на мужчину. У Се, перехватив его взгляд, только улыбается – нежно, печально и понимающе, и Чжан Цилину становится очень, очень неловко. Он не уверен, что испытывал подобное чувство раньше. Панцзы нарочито громко ставит свою тарелку и садится за стол: – Я встал так рано, чтобы вы позавтракали, а вы всё ещё даже не притронулись к еде! – шутливо возмущается он, затем ворчливо добавляет специально для Чжан Цилина: – Это твой любимый белый цыплёнок, ешь давай. Он не думает, что у него и правда есть любимая еда – для него главное питательность, чтобы можно было поддерживать силы, а какое именно это будет блюдо, и блюдо ли вообще, не имеет большого значения. Но стоит бульону оказаться во рту, как желание питаться только этим захлёстывает полностью. Глаза против воли начинает странно щипать, и чтобы никто этого не заметил, он наклоняет голову, чтобы длинная чёлка спрятала его от чужих взглядов. – …я написал в общий чат, и скинул фотографии фресок – скоро хоть кто-нибудь да разгадает, как нам вернуть тебя обратно, – смысл слов У Се дошёл до Чжан Цилина не сразу. Общий чат? Фотографии? Казалось, будто бы на задворках сознания хранятся факты об этих словах, но стоило копнуть глубже, как голова начала раскалываться – сильно и внезапно. Он от неожиданности выронил громко стукнувшие о столешницу палочки из пальцев, чтобы прижать руки к занывшим вискам. Успел краем глаза заметить, как мужчины одновременно потянулись к нему со странными выражениями на лицах, и его тело отдёрнулось назад, чтобы избежать ударов. Холодная стена позади хлопнула по рёбрам. Ощутимо, но терпимо. За выроненные из рук палочки, или любой подобный косяк ему прилетало много лет назад, когда он был очень, очень маленьким. Пришлось быстро учиться хорошо координировать любое своё действие, ну, или же терпеть побои за любую оплошность. – …малыш! Эй, Сяогэ!.. – окликали его, пока он плавал в болезненных воспоминаниях. Сейчас его никто бить не собирался. Панцзы и У Се замерли в одной позе: тянули к нему руки с раскрытыми ладонями, чтобы..? – Ты чего? – очень осторожно спросил Панцзы, и медленно положил руку на его плечо, тёплую и мягкую. Это прикосновение не несло боли – оно существовало только для того, чтобы успокоить и заземлить его здесь и сейчас. – Эй, малыш – голова разболелась, да? Не надо нам твоего настоящего имени, жеребёнок, не вспоминай. Мы знаем, что тебе становится очень больно, когда ты пытаешься вспомнить, так что не надо. – Сяогэ, – нежно позвал У Се, и тоже дотянулся, чтобы положить ладонь прямо на его лоб. Они знали, что он отдёрнулся не из-за головной боли от попыток вспомнить – он прочитал это в их быстрых переглядках друг с другом, в их виноватых взглядах. Они переживали за него – люди, которых он не знал, но которые знали его даже лучше, чем он сам. Наверное, знали про него почти всё, кроме, разве что, некоторых моментов его детства. Его настоящее имя, например. Было ли им известно, что моментальная реакция на малейшее движение постоянно спасала его в детстве? Лучше было лишний раз дёрнуться, чем попасть под раздачу. Прикосновения всегда несли в себе угрозу, и память об этом намертво въелась в его плоть и кости. Может быть, ему следовало научиться лучше контролировать себя, пока он в кругу других людей – он в любом случае успеет заблокировать чужой удар. Но сейчас… Тёплые ладони этих мужчин касались бережно. Не дёргали, не сжимали – ласково поглаживали по плечам, предплечьям и голове. Успокаивали его – и правда словно жеребёнка, оставшегося одного, без защиты матери и табуна. Пытались перекрыть мимолётной добротой годы боли. Такая глупость. Глаза начало щипать. – Эй, малыш, – снова окликнул его Панцзы. – Вот, держи. Чжан Цилин глупо уставился на протянутые им чистые палочки. – Ешь давай, а то остынет! Он не мог и не хотел сопротивляться. Когда они закончили с завтраком и наводили порядок на кухне, пришёл ответ от одного из многочисленных знакомых. Чжан Цилин, которому вручили вытирать тарелки, сразу же отложил своё занятие. – Это малыш Ли Цу, – со странно нежной улыбкой произнёс У Се, глядя в экран своего… как бы это там не называлось. Затем на его лице появилось насмешливое раздражение: – Пишет, что нихрена они не поняли, и просят фотку Сяогэ в качестве доказательства. – Конечно нихрена не поняли – у них же одна клетка мозга на троих, – хмыкает Панцзы и заглядывает к нему через плечо. – Напиши ему, чтобы он передал телефон Су Ваню – мой ребёнок единственный умный из них всех. – Мой ребёнок тоже умный! – тут же вскидывается У Се. – Просто в других сферах! Они по своей привычке уже собрались слово за слово зацепиться, но кинули взгляд на Сяогэ, и виновато замолчали. Ребёнок смотрел на них строгим взглядом, каким обычно смотрел, будучи взрослым. – Извини, Сяогэ, – нежно говорит У Се. – Нужно подождать ещё немного – кто-нибудь из наших друзей всё равно узнает, как вернуть тебя обратно. – Вернуть обратно? – он не удерживается от того, чтобы съязвить. – Чтобы ты стал обратно взрослым! – поясняет Панцзы. – Маленький ты безумно милый, и губы дуешь так смешно, но не думаю, что тебе самому нравится быть таким… – Таким беспомощным? – хмыкает он. Что-то против разума заставляет его раз за разом отвечать этим людям, даже если в какой-то момент они устанут его терпеть. Он всё ещё не верил, что они говорили ему правду. И больше всего ему хотелось, чтобы эта их жалостливая доброта наконец исчезла, и показала их истинные лица. Но сколько бы он не язвил, как бы не пытался вызвать раздражение – эти мужчины относились к нему всё ласковее, и со всё большим пониманием. Ему безумно сильно хотелось сбежать, но это было бы ужасно неразумно – здесь была еда, здесь были ответы, и здесь… не было людей из его семьи, которые могли бы его наказать за проваленное задание. Он ведь… должен был что-то сделать в той гробнице? Защитить её от вторжения, или разгадать её тайну и принести в семью важные артефакты – но уж точно не идти в дом к грабителям могил. И точно не откликаться на нежное «жеребёнок», произнесённое чужими устами. – ...малыш? – услышал он, и поднял взгляд на обеспокоенного У Се. – Ты всё ещё с нами? Су Вань выполз на связь, говорит, что из всех фресок разобрал только слово «эмоции», но к чему оно относится – понятия не имеет. И Чёрные Очки сказал то же самое, а ему я доверяю больше, чем его ребёнку. – Но твой толстый друг ведь назвал Су Ваня своим ребёнком, – заметил Чжан Цилин, приходя в себя. У Се улыбается смешливо и ярко – и Панцзы, закатывая глаза, тут же громко цокает куда-то в пустоту: – Слепец заметил моего сына гораздо позже, чем я, так что я могу с гордостью называться его первым папочкой! На счастье всех, наконец приходит ответ от дяди У Се, и в переводе от него разрозненные крупицы павшего на Чжан Цилина проклятия складываются в следующие слова: эмоции, ребёнок, жизнь, желание. Панцзы, подумав, выдаёт: – Получается, пока наш Сяогэ не переживёт все те эмоции, которые не мог пережить в детстве, но ужасно желал, не вернётся к нам? Это что за сложный сеанс психотерапии такой?! – Эршу говорит, что мы потревожили покой такого же Мэнъюпина, как наш Сяогэ, которого с детства нагрузили ответственностью, поэтому теперь в посмертии он, можно сказать, «благословляет» всех забравшихся к нему в гости расхитителей на то, чтобы пережить детство во всех красках так, как хотелось. – Получается, если ты был замкнутым ребёнком, но хотел, чтобы твои слова были услышаны… – То теперь, став дитём, ты не будешь молчать, как прежде. Оба мужчины посмотрели на Чжан Цилина, и мальчик ответил им тяжёлым взглядом. Быть такого не может, чтобы он… Но как иначе объяснить его постоянное желание язвить этим мужчинам? – Эй, Сяогэ, – зовёт его У Се, и затем, подойдя ближе, кладёт руку на его плечо. – Мы знаем, что у тебя было ужасное детство, и ты, наверное, сейчас напуган из-за того, что ведёшь себя не так, как привык. Мы понимаем. Всё хорошо, ладно? – Ты только не убегай от нас, жеребёнок – хмыкает Панцзы, и его большая тёплая ладонь ложится на другое плечо, совершенно лишая его возможности вывернуться. – Мы тебя всегда примем таким, какой ты есть. И не будем, как твои родственники, вылепливать из тебя непонятно что. Он скидывает с себя их руки отрывистым движением, и возвращается к методичной сушке тарелок. Эмоций слишком много, он не справляется с ними, и даже не может разобраться в них и понять, что именно чувствует. Монотонная работа руками отвлекала от невыносимости всего навалившегося. Очень сильно хотелось выйти во двор и потренироваться, но он понятия не имел, куда мужчины спрятали его меч. Но… ничто же не мешает спросить, верно? Если они пытаются убедить его в том, что являются друзьями, то должны идти на уступки. Если они и правда так хорошо его знают, то не посмеют отказать, не так ли? Чжан Цилин кладёт последнюю тарелку на место, и поворачивается к У Се – от него он чувствует больше всего ненавязчивого, но неотрывного внимания. Кроме того, Панцзы закопался разбирать ящики, и он чувствовал, что отвлекать его было не очень хорошей идеей. – Мой меч, – стоит начать говорить, и У Се тут же поднимает голову, отрываясь от своего устройства. – Хочешь потренироваться? Он на стойке в твоей комнате, – губы этого мужчины трогает мягкая улыбка, он словно не может не улыбаться каждый раз, когда разговаривает. – Проводить тебя? Сомневающийся в том, что ему и правда скажут, где меч, мальчик растерялся и недоверчиво с вопросом уставился на У Се. Мужчина тут же поспешил сказать: – Мы знаем, что твой меч дарит тебе чувство безопасности, и конечно не стали бы его от тебя прятать, так что просто поставили на место. – А если бы я захотел вас убить? – Малыш, мы доверяем тебе, – Панцзы почти протянул руку, чтобы погладить его по голове, но Чжан Цилин ловко ускользнул, потому что чувствовать эти тёплые нежные руки на себе было невыносимо. Потому что не хотелось, чтобы его прекращали гладить, и он становился отвратительно уязвимым. Он молча проскальзывает между мужчинами и идёт за мечом. Тренировки всегда помогали успокоить мысли и вернуть самообладание, так что это то, чем он планировал заниматься большую часть времени. На заднем дворе оказалось достаточно места, чтобы повторять упражнения с мечом, и даже стояли тренировочные манекены. Словно он и впрямь ежедневно тренировался на этом самом месте, чтобы поддерживать форму, или выпускал пар в минуту душевных терзаний. Он с силой рубанул по одному из соломенных чучел, разрубив его пополам до самой земли, а затем, испугавшись очередной потери контроля над собственными эмоциями, взлетел на одно из раскидистых деревьев, растущих тут же, и спрятался в пушистой кроне. И не сразу заметил, что на соседнем дереве есть место поудобнее – там, на раскидистых ветвях, лежала прочная деревянная платформа, словно созданная для того, чтобы на ней можно было растянуться в любое время. Домик на дереве – подсказала ему размытая память, отдавшись теплом где-то за грудиной. Наверх вела лестница, которой, судя по всему, давно никто не пользовался. Возможно, она была нужна лишь во время строительства, а теперь просто выполняла функцию быть красивой и не слишком заметной на фоне древесного ствола. Чжан Цилин, проигнорировав её, по ветвям перебрался на платформу. Там оказался складывающийся навес, чтобы можно было греться на солнце, а в большом плотном непромокаемом мешке, крепко привязанном к одной из досок, лежали мягкие одеяла и подушки. Всё, что нужно было для комфортного пребывания над землёй в хорошую погоду. Ветер едва слышно шелестел меж листьев, сливаясь с далёким грохотом водопадов, дерево за спиной, покачиваясь, поскрипывало. Вдалеке лаяли соседские собаки, кричали птицы и разговаривали люди – но это всё было так далеко, и совершенно не представляло угрозы. В просвет меж ветвями показывалась небесная синь, и пробивались солнечные лучи. Он сидел там, напитываясь теплом и спокойствием, впервые за долгое время полностью расслабившись. Позабыв о том, что нужно возвращаться, о тренировках, и о своём долге перед семьёй. Что-то внутри болезненно сжималось, стоило лишь подумать о том, что нужно будет вновь спуститься на землю. Вытащив из пакета одеяла, он замотался в них, сделав подобие гнезда. Если бы провести этот месяц в доме похитителей значило, что он может сидеть на этом самом месте, прячась от остального мира – он был согласен. Через некоторое время его чуткий слух уловил, как прямо напротив открылась балконная дверь и вышел человек с мягкими осторожными шагами. У Се. Чжан Цилин приоткрыл глаз, сфокусировавшись на движениях мужчины, который, судя по всему, высматривал его среди листвы. И даже почти угадал. – Я здесь, – произнёс он, и У Се тут же сместил взгляд в его сторону. А затем губы его растянулись в яркой и нежной улыбке. – Всё хорошо? – спросил мужчина, наклоняясь вперёд и опираясь локтями на балконные перила. – Ты не проголодался? Скоро будет обед, но если не хочешь спускаться, я могу принести его тебе на дерево, хорошо? Словно мысли прочитал. – Ладно, – отвечает ему мальчишка. – Оставишь на балконе, я сам заберу. У Се некоторое время колеблется, желая спросить что-то ещё, но в итоге лишь улыбается – растерянно и виновато – и заходит обратно в дом. Чжан Цилин… нет, Сяогэ, как эти двое странных мужчин называют его меж ласковыми и поддразнивающими прозвищами «малыш» и «жеребёнок», принимает решение. Что-то глубоко внутри него знает, что он может доверять этим людям, что они говорят правду, и однажды обязательно вернут его прежнюю, взрослую, форму. Он останется с ними, что бы ни случилось. Они заново научат его быть нежнее к собственному организму, убедят в том, что он – не просто набор умений и навыков, а человек. Докажут, что любовь не нужно заслуживать, что они любят его и такого – под влиянием проклятия эмоционального, язвительного, не умеющего контролировать себя в некоторых вещах. А когда проклятие спадёт, оставив все воспоминания нетронутыми, всё останется неизменным – их любовь, их забота друг о друге, их счастливая, без несовместимых с жизнью приключений, жизнь.