Occidere pro amore

Я Джордж. Мне 20 лет. И я люблю своего брата-близнеца. Может, даже очень сильно... В 11 я впервые подумал об убийстве. Сумашедший, правда? Это был первый год в Хогвартсе, новое окружение, хоть и мало, но давило. А он вел себя так, будто всю жизнь провел в этих бесконечных, старых, каменных стенах. Анджелина Джонсон. Так звали девочку, что начала заигрывать с ним. Невинно, мимолётно и по-детски. А он? А он ответил так же. Невинно, совсем не милолётно, но тоже по-детски. Вроде как, это была шутка, но в спальне он начал говорить о ней. «Знаешь, Джордж, Анджи така-а-ая душка!» «...Да. Видел.» «Анджи» отвратительным эхом отдалось в голове. Имя красивое. Но наполненно ужасными воспоминаниями. И когда произносишь его, на кончике языка горько становится. Я не знаю. Тогда я думал, что бредил. Тогда. В 13, он и эта Анджелина постоянно шли гулять в Хогсмид. Она была счастлива, когда он ее, продефилировав, пригласил, как всегда улыбаясь во все зубы. Он красивый, когда улыбается. Он вообще красивый. Не то, что я. Хоть мы и близнецы, но мы вовсе не похожи. Но мама нас путает. И друзья. И все остальные. Но он красивее. Я уверен. «Джордж, не обижаешься?! Я всего часик с ней буду гулять!» «Нет, что ты? Гуляй сколько хочешь. Я... спать хочу.» Вовсе не хотелось его с кем-то делить. И сейчас не хочется. Не привычно как-то: быть 13 лет вместе при любых обстоятельствах, и тут тебе какая-то Анджелина появляется. Противно. И, кажется, ему тоже немного было непривычно. После особенно долгих прогулок с ней, он от меня не отходил и очень много меня касался. Дружески. Как брата. Каждое его невесомое касание было ударом магловским электрическим током. Хотелось больше. Хотелось по-взрослому. Как в тех журналах, которые Билл так сильно прятал. Гормоны в таком возрасте были возбуждены до предела. Переходный возраст — такая жёсткая херня! А секса с ним хотелось. Очень даже сильно. Я очень сильно расчесал своё предплечье, когда впервые подумал об этом. Чтобы прогнать это. Я считал, что это ненормально. И сейчас считаю. В 16 он пригласил ее на Святочный бал. Я тоже подумывал, кого пригласить, но достаточно громкое приглашение в гостиной факультета заглушило все раздумия. «Тебе тоже нужна пара! Что насчет Алисии? Или её уже пригласили?» «Пригласили её. Да я и с твоей могу станцевать. Она нас все равно... не отличает.» На такой угрюмый ответ, он отшутился и любезно уступил свою даму на балу. Да, я с ней танцевал, и она правда думала, что я — это он. Как глупо. Я улыбался, она улыбалась, я шутил, она шутила, я смеялся, она смеялась, но, всё, что я хотел — убить ее. Накопленная и бессмысленная обида начала уже потихоньку вытекать из меня. Я думал, что давно завязал с агрессивным чесанием руки, шеи, ноги, и вообще всего, до чего дотянулся, но тогда, снова захотелось до крови расчесать все свои органы. Ведь, так все чесалось! Вычесать желание невозможно. Сделать невозможное, к сожалению, я не могу. И я её убил. На следующую ночь, когда он спал как убитый(Я проверил, на всякий случай. Живой), я нацарапал ей письмо его почерком. «Приходи сегодня на башню Астрономии. Есть сюрприз.» — размашисто гласила надпись. С полным отвращением, я кое-как нарисовал рядом косое, маленькое сердце. Отправил через сову соседа по комнате. Так бы сделал он. Только, нарисовал бы большое, с такой же большой любовью. А я её не любил. Я её ненавидел. Она пришла. Стояла в ночной сорочке и, впопыхах накинутую, утепленную мантию спиной ко мне. Глядела на черное небо, в котором были ярко видны миллионы звезд и полная луна. Пахло пылью, зимней свежестью, и какими-то дешёвыми женскими духами. Так пах мой первый грех. «Зая? Ты хотел меня видеть?» «Да. Хочу кое-что сделать.» Она называла его так? Что-то не слышал. Или не хотел слышать. В его лице, я обнял ее со спины. Фигура у нее дотошно прекрасна. Она взяла его(меня) за руки. И он ее предал. Быстро толкнул за ограждение. Она охнула, и он взял за ноги, перевернув в свободное падение полностью. Она кричала. Она упала. Разбилась. И теперь я, пусто смотря вниз на искалеченное тело, не думал. Я не знал, о чем я должен думать. Пусть посчитают, что это самоубийство. И я поскорее ушёл. Улик ведь никаких нет. Улики, как оказалось, были. Письмо. Грёбанное письмо, которое, я даже не смог бы забрать обратно! О чём я только думал? А, да. Я не думал. Следующее утро началось о слухах смерти эдакой Анджи. Он был напуган. «Джордж, ты з-знаешь что произошло?..» «Нет. Прости.» На завтраке объявили о самоубийстве Анджелины Джонсон. Алисия и Кэти плакали. Ли тяжело дышал, и успокаивал этих обоих подруг. А он был опустошён. Сказал(Выдавил из себя!), что он виноват. А он не виноват. Я виноват. Я во всем виноват. В ее смерти, в слезах девочек, в опустошении друга, в его тоске. Я. Но она заслужила. И тогда, я думал обратное. Я считал, что я монстр. Стал чесаться сильнее. Так, что остались некоторые шрамы и сейчас. Я этого заслужил? Уроки отменили в день траура. Он сидел в комнате, завернувшись в одеяло и не вылазил оттуда. «Джордж, перестань и отвали.» «П-прости меня...» Я оставил его одного, выйдя в особенно тихую гостиную. Алисия выбежала из женского общежития и остановилась рядом с заплаканной Кэти, шлепнув какой-то пергамент на подлокотник кресла. Это было то письмо. Меня осенило ровно в тот момент, когда Кэти снова начала рыдать. Алисия взяла ее за плечи и обняла, что-то шепча на ухо. Надо забрать улику. И уничтожить. У него будут неприятности. А как забрать улику, не вызывая подозрений? Не контролируя себя, я подошёл к девочкам и присел со стороны подлокотника, на котором покоилась бумага, со неаккуратными следами от складывания в несколько раз. Погладил по волосам Кэти, со всей силой изображая сочувствие. Алисия косо на меня посмотрела. Она подумала, что я — это он? Она ведь тоже иногда нас путает. Когда Алисия перевела взгляд опять на бедняжку подругу, я как можно быстрее схватил улику и, никак не деформируя, засунул в карман джемпера. Он поместил в себя несложенную бумагу без шороха, но когда я буду идти, будет слышно. Поэтому, жалея Кэти, постоял на коленях еще секунд 15, прежде чем быстро встать и выбежать из этого, полного ужаса, помещения. Я слишком сильно захлопнул картину, за что Полная Дама начала отчитывать, пошатнувшись. Но я развернулся налево, к ближайшей тайной комнате за статуей. Та была тесная, метр на метр, и пыльная. Но идеальное место чтобы сжечь письмо. Алисия утверждала, что Анджелину убили. Никто ей не верил. Говорила нам о письме, и с пеной у рта обвиняла его. Он был в безысходности, и позже, был глубоко обижен на нее. «Алисия, он был в комнате все это время. И письма он никакие не писал! У тебя нет доказательств, что ты выдумываешь?» «Но... но я же!.. Я же видела!» Через время она остыла. Даже спрашивала у меня что-то на уроках. Наверное, действительно поверила, что ей все привиделось. А я действительно поверил, что сделал это не зря... Он проводил со мной абсолютно всё свое время. На завтрак, уроки, обед, прогулки, ужин, посиделки, спать вместе, и даже мы вместе мылись в душе! Он вовсе не хотел меня отпускать. Никуда. Обижался, когда я уходил от него, хоть на минуту. А я, ведь, и сам не был против быть с ним всегда. Хотелось его поцеловать. За такие мысли, кожа на конечностях опять чесотно краснела. Не знаю, как я вообще кожу тогда не содрал. Зачем отказываться от самого себя? Одним вечером, он рассказал мне, что перед нашумевшим суицидом, он повздорил с ней. «Анджи не злилась на меня. А я да. Вот так и она...» «Ты не виноват. Это было её решение.» Желчь во рту стала более противной, когда я так нагло соврал ему о «её» решении. «Соврать» — для меня означало «сказать ему неправду», а «сказать неправду другим» — это «выкрутиться». И сейчас, я считаю так же. В 18, одна прекрасная дама снова покорила его сердце. Клиентка зашла прикупить что-то в нашем магазине за 15 минут до закрытия. Я её обслужил как положено, и предупредил что ей следует поторапливаться. Она улыбнулась и сказала что будет быстро. Я, ничего ему не сказав, поднялся в нашу квартиру, быстро поставить чайник греться, и, когда вернулся, увидел как она очень мило с ним беседовала, поглаживая его руку. Прилив злости, как на Анджелину, снова появился: я демонстративно кашлянул в кулак. Они повернулись ко мне, та девушка очень быстро попрощалась с ним и вышла из магазина, прозвенев ветряными колокольчиками, висящими перед дверью. «Это Кассандра. Милашка такая!» «Ну, она еще придёт... Верити, проветри и можешь быть свободна!» Я опять ему соврал. Она не придёт. Выследив в окне сторону, куда она идёт, я приметил переулок, в который она завернула. Уже не помню когда, но я её схватил, и убил ее магловским способом. Один удар ножом в шею, и милашки Кассандры больше нет. Я стремился устранить её как можно быстрее, чтобы он к ней не привязался. В первый раз я допустил ошибку. Убил Анджелину слишком поздно. Поэтому, ему было очень... не очень. К тому же, отношения продавца и клиента — тоже самое что и учителя и ученика! В ежедневном пророке, Кассандру вписали как «жертву Пожирателей смерти». «Она мертва? Господи... Наверное, я защитку поставлю на наш магазин. Где та книга?» «Там, слева. Будь аккуратнее.» Как я и ожидал, он отреагировал менее остро, чем в ситуации с первой потерей. Это радовало, правда. Все еще видеть счастливого брата — прекрасно. В 19 я впервые его поцеловал. Он не ответил. А я будто умер. Обстоятельства помню расплывчато: вроде мы опять вместе купались в ванне. Отодвинувшись, я увидел как он в ступоре смотрит на меня. Я задрожал, всплеснув пенной водой. Он уставши вздохнул. «И что это было?» «...» Он ничего не сделал. Он не отверг. Не принял. Не оттолкнул. Не ответил. Я его понимаю: если бы меня вдруг поцеловал собственный брат(близнец!), то я бы тоже ничего не сделал. Не знал бы, что делать! Но, хоть словечко хотелось услышать!.. Не хотелось жить, с осознанием того, как твои чувства проигнорировали. Если бы он отверг меня — я убил бы его. Потом себя. Ведь я монстр. Но позже... Он принял. Он сказал это. «Джорджи! Хватит, я тоже тебя люблю! Так же, как ты!» «Фредди...»