Многоэтажные постройки

От бега перехватило дыхание. Где-то в глотке застыл морозный ком, сдиравший стенки в кровь при каждом вдохе. Опустившись на колени и опираясь о стену здания, Ричард сложил ладони в молитве, прикрывая глаза. В голове одна мысль: «Если и умрет, то к лучшему, но сдаваться желания нет». Коннор смотрел на него пронзительно. У того были темные глаза, почти черные при плохом освещении, и смотрели они с таким осуждением, что Ричарду хотелось отмыться от этого взгляда. — Еще один рывок, — Коннор смотрит ему в глаза и кладет ладонь на плечо, сжимает до побеления костяшек, почти впивается ногтями в куртку, и Рику почудилось, что швы на рукаве предательски начали скрипеть. У него уже не было сил. Да и желания, если честно. Один рывок — до чего? Ему хочется схватить Коннора за грудки и встряхнуть, чтобы тот подумал хорошенько: до чего им бежать, где прятаться? Но вместо всего этого Ричард только прикусывает до боли губу и отворачивается, прислушивается к обстановке и обдумывает следующие шаги. — Мы для них как на ладони... — Коннор бубнит себе под нос, кусает ногти и смотрит куда-то вдаль, прямо на пустырь, присыпанный снегом, где единственное укрытие — это сухое высокое дерево и пара кустиков высотой по колено. Ричард хмыкает — и слышит, как сверху, на крыше, хрустнул снег под чьими-то ботинками. Он осматривается по сторонам и указывает на подвальное окошко, прячущееся за живой изгородью из сухого винограда. У них есть буквально пара секунд, чтобы влезть внутрь. Не успеют — и повезет, если будут только ранены. — Считаю до трех, — шепчет он одними губами. Коннор его не слышит, но кивает и следит за быстрыми движениями Рича. Рывок к окну. Не медля, Ричард разбивает стекло, вползает внутрь и падает на что-то мягкое, вроде матраса. Не успевает повернуться, как Коннор проникает следом, приземляясь рядом и осматриваясь по сторонам, чуть щурясь, непривыкший к темноте. — И где мы? — Коннор толкает стеллаж, стоящий рядом. Что-то на нем колыхнулось и упало на пол с треском, разбиваясь. Ричард это не комментирует. Он смотрит из темноты недоверчиво, оглядывается и видит только стеллажи. Похоже на чей-то гараж: кругом инструменты и какие-то банки с закрутками. Коннор его присутствие игнорирует. Проходит мимо и, спрятавшись за стеллажами, мелькает там, вытаскивая что-то, осматривает и ставит на место. Хмыкает себе под нос, спотыкается, чуть не падает, но хватается за металлическую полку, поднимая клубы пыли. Голубые глаза Ричарда следят пронзительно. Коннор ощущал этот прожигающий взгляд у себя меж лопаток — такой липкий и недоверчивый. Он поворачивает голову, и их взгляды встречаются. — Че тебе? Все еще злишься из-за сопляка? — вампир огрызается, приподнимает верхнюю губу, обнажая клыки в защитном жесте, и выплевывает вопрос с такой неприязнью, что Ричарду хочется почесать об него кулаки. Ричард ничего не говорит, только перепроверяет патроны в пистолете и грубо поднимается со своего места. Подходит непозволительно близко сзади и приставляет дуло ему в затылок. Коннор не успевает ничего предпринять и сидит как на иголках, ожидая ответного действия. — Он не пострадал? Коннор сглатывает вязкую жижу и вместо слов отрицательно качает головой. У самого руки трясутся, а в голове мечется множество мыслей. Пистолет исчезает так же быстро, как и появился. Коннор вдыхает воздух полной грудью, пока Ричард раскуривает сигарету, прислонившись к одной из бетонных стен и медленно сползая по ней. — Нужно уходить отсюда, — говорит он и невзначай опирается на деревянную дверь, ведущую в общий подвальный коридор. В его голове роилось множество мыслей, и все как одна — плохие. Есть ли шанс сбежать от ненормального, загнавшего их в угол? Они переглядываются. Коннор подходит ближе, толкает Ричарда плечом, освобождая себе дорогу, дергает дверь за ручку, но слышит лишь лязг железной цепи по ту сторону. Хмыкает и хмурит брови, толкая дверь еще раз, но та, как и в прошлый раз, не поддается. Ричарду хочется рассмеяться от комичности ситуации, но предательский ком в горле встает поперек глотки, и ему только остается наблюдать за этим цирком с дергающимся глазом. Коннор ругается тихо — так его учил отец: всегда держаться молодцом, с извечной улыбочкой на лице и без капли агрессии в сторону людей. Ведь это невежливо, это девиантно. А маленький Кон-Конни никогда не считал себя отклонением от нормы. Но сейчас Ричарду было откровенно смешно наблюдать за его тщетными попытками натянуть улыбочку на лицо, когда он шипит ругательства себе под нос и плечом выбивает дверь, повисшую на железной цепи, как сопля с носа малолетнего оборванца. На полу остаются щепки от дверного косяка. Они ступают по ним, медленно передвигаясь к жилым этажам и стараясь не издавать звуков. В этом районе Ричард, кажется, впервые с момента, как повстречал Гэвина. Тот упирался рогами, ругался, шипел, но не собирался соваться сюда, аргументируя это тем, что здесь остались дурные воспоминания. Только вот Ричард знал: дурные воспоминания ≠ смерть отца. Это было чем-то иным, скорее болезненным, делающим его снова беззащитным, открывающим едва зажившие раны, а он не собирался самолично срывать этот гнойный пластырь. С появлением Рида он стал слишком мягок. Разузнал о его жизни с помощью доступа к полицейской базе, во время его поисков доложил старому начальству, чтобы те их завершили, и, собственно, обговорил все нюансы. Фаулер кричал тогда как сам дьявол, проклинал его, и в его голосе была слышна искренняя ненависть. Ведь по сути старый работник создавал ему неприятности, прося об одолжении. Но, смирившись, мужчина согласился. «Сопляк твой», — сказал он тогда усталым голосом, но предупредил, что будет интересоваться жизнью и самочувствием мальца. Глупо было с самого начала так прикипать к нему. Глупо было рвать жопу, сраться с начальником, хоть и бывшим, только ради того, чтобы мелкий шкет остался у него под боком, чтобы человек, давший ему смысл к существованию, остался рядом. И тогда начался новый круговорот под названием «отрицание»: постоянное, монотонное повторение себе, что это ненадолго, что Гэвин уйдет так же, как и появился; что через несколько месяцев, встав на ноги и отложив деньги, заработанные на охоте, он уйдет, испарится и на этот раз перестанет быть его «проблемой». Только малец никуда не исчез. Стал более навязчивым, лез туда, куда Ричард бы его никогда не пустил, — в самые сокровенные тайны, в его прошлое, в личные вещи, детально осматривая их. Изучал его как научный объект, записывая в свой блокнот любые изменения, и, кажется, заметно в этом преуспел, отслеживая те моменты, о которых Ричард едва ли задумывался на фоне творящегося в его жизни пиздеца. А Рид записывал, анализировал, узнавал, у кого только можно, собирал информацию, данные, буквально все, до чего доставали его загребущие ручки, сводя этим Ричарда с ума. Ричард держит дистанцию, сдерживает внутренние желания, боясь их, — Гэвина это не трогает. Тот не боится, по-детски уверен, что справится самостоятельно, если все выйдет из-под контроля. Даже Ричарда смог уверить в этом. Тот смотрел на него таким взглядом, словно готов отдать все, буквально отдать жизнь, лишь бы это было правдой. И он каждый раз надеется, что Рид не замечает, что тот не спит, когда его ладони ласково перебирают пряди волос, мурлыкая себе под нос что-то незатейливое. Надеется, что его сердце стучит не настолько громко, а тихие вампирские щебетания он мог бы произносить и во сне, чувствуя эти ласковые ладони у себя на голове. Он оправдывает это тем, что у него давно никого не было, что это логичная реакция его «нового» организма на чужие прикосновения, что будь все по-другому, они бы даже не обратили друг на друга внимания. Если бы они были одного возраста, то, наверняка, перегрызли бы друг другу глотки за любой косой взгляд или, как вариант, просто игнорировали бы. Коннор первый юркнул в опечатанную дверь некогда чужого жилища. Новое укрытие встретило их темнотой и мертвецкой тишиной, звонко отдававшейся в черепной коробке. Вещи в прихожей были разбросаны в суматохе, и от этого факта Ричарда передернуло. Он сделал несколько шагов на негнущихся ногах в сторону гостиной и замер, как кролик, увидевший перед собой хищный оскал волка.