Он помогал ему дышать

      Тело словно разрывается на части, он зарывается пальцами в волосы, с силой сжимая их, бьётся спиной о стену и скатывается по ней на пол. Во что он превратил свою жизнь? Во что он превратил свою страну? В кого превратился он сам? Жалкое подобие нормального человека, бледная тень себя прежнего. Из груди рвётся крик, и он раскрывает рот, позволяя себе эту слабость, но ни звука не вылетает из горла, и в комнате по-прежнему остаётся звенящая тишина. Тишина настолько громкая, что он ощущает её физически, она давит на виски, бьётся в ушах, вызывает тошноту и парализует. Сил хватает лишь на то, чтобы начать сильнее оттягивать собственные волосы на голове, в надежде болью отвлечься от дрянного состояния, в котором находился.       Челюсти сводит от напряжения, и он стискивает зубы, с силой впиваясь пальцами в лицо, проводит ими по лицу, будто в попытке содрать с него кожу, уничтожить это мерзкое существо, которое уже долгое время смотрит на него из зеркала. Ударяет кулаками по полу раз, затем ещё и ещё, бьется затылком о стену и замирает. Из зажмуренных глаз текут слезы, лёгкие болят от нехватки кислорода, но вздохнуть не получается. Он просто забыл, каково это — дышать. На горле с каждой секундой всё туже стягивается удавка, в которую он добровольно сунул голову около года назад.       Как из-под воды, раздаётся глухой стук, но Владимир Александрович не может заставить себя открыть хотя бы глаза, не говоря о том, чтобы подняться на ноги. Дверь заперта, и войти никто не сможет. Стук не прекращается, становясь громче и настойчивей, голос за дверью что-то взволнованно кричит, значит, что-то важное. Зеленский открывает глаза, невидящий взгляд замирает на одной точке пустой стены напротив, руки трясутся, зубы стучат друг о друга, в груди снова формируется ком чего-то чёрного, удушающего, и мужчина кричит, кричит беззвучно, впиваясь ногтями в скулы. Он захлёбывается, тонет в океане дерьма и отчаяния, воздуха не хватает, выбраться не возможно.       Шум за дверью затихает, но через секунду виски пронзает острая боль из-за раздавшейся мелодии вызова на телефоне, лежащем в кармане брюк. Зеленский шумно выдыхает оставшийся воздух, и плечи его подрагивают. Мужчина смеётся. Из глаз по-прежнему текут слезы, по-прежнему изнутри что-то разрывает на части, но он не может остановиться, смеётся так же беззвучно, как и делает сегодня всё, смеётся и стирает с лица влагу, тянется за телефоном и, не глядя, берёт трубку. — Добрый вечер. — Произносит знакомый голос на английском, и истерическая улыбка сама собой сползает с лица президента Украины. — Владимир Александрович, вы меня слышите? — Зеленский не может заставить себя произнести хоть что-то и прикрывает глаза в знак согласия, не думая о том, что инициатор звонка не видит его жеста. — Господин Зеленский? — Говорить не получается, звуки застревают где-то в глотке, с губ слетают только рваные выдохи. — Владимир Александрович, дайте знак, что слышите меня. — Зеленский пытается вдохнуть, сухое горло сжимается и, кажется, покрывается изнутри трещинами, лёгкие болят.       Тихое «Я слышу» наконец удаётся произнести, и Зеленский надеется, что действительно сказал это вслух, а не у себя в голове. Телефон кажется невероятно тяжёлым, и поддержание его в руке у уха забирает последние силы. На другом конце провода стоит напряженная тишина, президент Украины чувствует болезненные, словно замедленные, удары своего сердца и смотрит в потолок, боясь опустить взгляд. — Ты смотришь вверх? — Тихо произносит погрустневший голос, больше утверждая, чем спрашивая.       Уголки губ Зеленского подрагивают, он согласно опускает голову, прикрывает глаза, и по его щеке скатывается очередная слеза. — Когда людям больно, они всегда смотрят вверх. — Почему? — Владимир Александрович криво улыбается, вновь возводя глаза к потолку. — Чтобы не дать волю слезам. — Собеседник отвечает так просто, а Зеленский горько усмехается, когда чувствует болезненный укол в самое сердце. — Что я могу для тебя сделать? — В его голосе столько участия, что заданный вопрос не вызывает сомнений в искренности говорящего, но от этого становится только больней. — Поговори со мной на французском.       Несколько секунд стоит тишина, но собеседник Зеленского всё же решается исполнить неожиданную просьбу. — Bien sûr, monsieur Zelensky, comme vous le souhaitez. — И он говорит. Говорит много, не спеша. Он говорит, и кажется, что это ручеёк журчит, и кажется, что вот-вот теплые солнечные лучи коснутся кожи, и тепло становится, словно уже на зелёной травке перед ручейком под высоким летним солнцем сидишь. Зеленский кусает губы, на которых и так живого места не осталось, а вскоре и едва заметно приподнимаются уголки его губ.       Вдох-выдох. Вдох-выдох. Оказывается, это так легко — дышать. Втягивать в себя воздух, чувствуя как расправляются высушенные лёгкие, и выдыхать, чтобы тут же вдохнуть ещё раз, боясь, что скоро снова забудешь, как это делается. Голова кружится от переизбытка кислорода, но мужчина находит в себе силы подняться, дойти до другого конца комнаты и открыть окно. Морозный ночной воздух вихрем врывается в помещение, бьёт в лицо, шевелит занавески, холодом обжигает глотку, но хочется дышать ещё.       Из телефона в правое ухо всё также льются невероятно красивые и нежные слова. Не понятно, о чем говорит собеседник, но то, как он это делает, заставляет вспоминать его гладкую тёплую кожу, его невероятно глубокие голубые глаза с тёмными вкраплениями, похожие на тяжёлое летнее небо во время грозы. Этот француз вообще целиком ассоциируется у Зеленского с летом: такой же светлый, теплый и уютный. Если бы было можно, он хотел бы весь остаток своей жизни провести рядом с ним, слушая его журчащую речь. — Parfois une seule suffit… Une seule personne qui reconnaîtrait votre valeur pour trouver la force de vivre. — Можешь перевести эту фразу? — Владимир Александрович не знает, почему именно эта фраза так на него подействовала, но в груди снова ощутимо сжалось сердце. — Она значит, что я с тобой, я понимаю и я поддержу, чтобы ни случилось, только бы тебе не приходилось смотреть вверх. — Спасибо. — Теперь лучше? — Лучше, месье Макрон. — Скоро станет легче. — Уверенно произносит Эммануэль, и Зеленский верит ему, ведь во что ещё верить, если не в единственного понимающего его человека? Человека, который помогал ему дышать…