С волками жить

Он думает, что это потрясающе хреновая идея, но все равно идет в душ и растягивает себя на один-два-три-четыре пальца, потому что даже потрясающе хреновые идеи Романоф не должны заканчиваться его порванной на клочки задницей. Мысль заставляет его содрогаться, и он, положа руку на сердце, не уверен сам: от ужаса или от предвкушения. Джеймс всегда был немного ненормальным. Возможно, это немного преуменьшение. Он смотрит на пробки в тумбочке, но отказывается от этой мысли, потому что, ну, у пробки куда больше шансов оказаться втраханной в него, чем вытащенной. Гениальные идеи Наташи пробирают до глубины души. В них есть нечто абсолютно логичное, но и совершенно безумное тоже. Ладно, он делает это ради благой цели. Он — делает? Джеймс негромко матерится в прижатую ко рту ладонь, запрокидывает голову, глубоко вдыхает, закатывает глаза, проклинает себя и достает смазку. Силиконовую. Он надеется, через два часа от нее еще что-то останется. Он надеется, что не испортит джинсы так, что их не получится отстирать. Он надеется. Он вздыхает, моет руки, поправляет волосы и выходит. Все начинается так: Наташа Романоф, шпионка и засранка, спасает его от совершенно ебанутого ордена, повернутого на хаосе и древних богах. Джеймс искренне ей за это благодарен. В напоминание об ордене ему достается пропитанное магическими отварами и невесть какой магией тело и металлическая рука. В напоминание о Романоф — нервный тик и возможность чисто медицинскими терминами объяснить человеку (ей), куда ему идти и почему он психически несостоятелен как лицо, принимающее решения. Еще б она его слушала. Но смеется заразительно. Романоф со своим дружком, которого Джеймс называет «Ббббляртон», Наташа «бляКлинт», а тот откликается на все варианты, тащит его в Штаты, потому что почему-то думает, что это хорошая идея. Ровно до того момента, пока орден не приходит за ними. Ладно, за ним. За Джеймсом. Они бегут. Они бегут долго и качественно, петляя, запутывая следы и пытаясь найти защиту, но ничего не помогает, а защита не находится, потому что даже Нью-Йоркский ковен вертит пальцем у виска и желает им удачи. Подальше отсюда, ведь долбанутый орден, сговорившийся невесть с какими древними силами, никому на своей территории не нужен. Джеймс почти решает предложить Наташе его бросить, когда орден внезапно нападет на них с Бартоном, и становится понятно, что они доигрались. Все. Втроем. Джеймс бы извинился. Джеймс собирался извиниться. До того, как Наташа к нему пришла. — Все просто, — говорит Наташа, разглядывая свой кислотно-розовый маникюр и лопая пузырь из не менее кислотно-розовой жвачки. — Я нашла нам стаю. — Нам, — говорит Джеймс и садится мимо стула. Плюсы предложения Романоф примерно следующие: во-первых, вервольфы никогда не бросают своих. Во-вторых, они сами служат и воплощают куда более древнюю силу, чем любые ордена и ковены. В-третьих, они и так воюют с тем орденом, что гоняется за ними. Минус у предложения Романоф только один, и он крайне весомый. Дело в том, что никто из них не вервольф. Даже не вер-что-то-там. Они люди. Люди они. Даже Джеймс, с поправкой на все, что пропитывает его тело и кусок ожившего металла вместо левой руки. А значит, их единственный путь в стаю — через брак. А вервольфы, ну. Вервольфы не женятся на людях. За одним, сука, как верно указывает Наташа, исключением. (Джеймс ненавидит это исключение). — Все просто, — говорит Наташа. — Я нашла нам стаю. А полнолуние через неделю. — Да ты, блядь, не переживешь эту ночь, — неверяще откликается Джеймс. Бартон смеется. — Я? — Наташа вздергивает бровь. — Я нашла НАМ стаю, Джеймс, — повторяет она, выделив «нам» голосом. — А ты — сможешь пережить все, спасибо ГИДРЕ. — Нам, — говорит Джеймс и садится мимо стула. Задница больно ударяется о плитку пола, но это ничто, в сравнении с тем, что ей придется пережить. Джеймс почти хочет ее погладить. Джеймс не гладит. — Ой, Джеймс, — тянет Бартон и смотрит на него печально и сочувствующе. Следующие два дня Джеймс проводит в своей комнате, размышляя о плохих жизненных решениях. Шутка в том, что все — все, блин — знают, в каких лесах стаи проводят полнолуния. И все знают, что туда нельзя ходить. Это даже не принципиально, сожрать тебя попытаются обернувшиеся веры или трахнуть, единственное, что светит после — откуп родственникам. Ну, и теоретически — теоретически — если тебе повезет пережить эту ночь, то все. Ты и твоя семья — кровная ли, нет ли — часть стаи. Очень просто. Если бы на кону не стояла его задница, Джеймс поаплодировал бы изяществу решения. Из него течет. Он липнет к джинсам, а джинсы липнут к сиденью, и он ерзает, водитель подозрительно косится, а Наташа вежливо кашляет в кулачок. Джеймс слышит в этом кашле гомерический хохот и немного хочет убивать, но убивать ее сейчас — предельно лишено смысла. Они выходят в ничем ни примечательном убогом городишке, Наташа расплачивается с таксистом и, почти утирая слезы (от смеха, Джеймс уверен), машет Джеймсу рукой. Она будет ждать утра в местном баре. Напиваться, пока он… пока его… Джеймс трясет головой, показывает ей средний палец и идет к деревьям. В лесу тихо, и он хотел бы, чтобы не было так тихо. Он хотел бы птиц (но птицы спят), шелест листвы (но ветер словно умер). Он хотел бы хоть что-то, кроме зловещей тишины и рассеянного, непристойно яркого лунного света. Он успевает пройти перелесок и добраться до чащи, где куда как более темно, к моменту, когда тишину взрезает переливчатый волчий вой. Джеймс жалобно стонет в той же тональности. Это не делает ему чести. Ладно. Волки хотя бы теплокровные. В его жизни — ГИДРовской ее части — случались и более занимательные опыты, о которых ему не хочется вспоминать. В особенности, ночью. В особенности, в лесу. Джеймс надеется, что здесь нет озер. Джеймс, разумеется, натыкается на ручей, вернее, входит в него, проклятое везение, и, черт подери, он мокрый, он мокрый насквозь, и штаны липнут не только от смазки, и он стучит зубами, и где, мать их, эти ебаные волки, когда они так нужны. — В жопу, — говорит Джеймс и раздевается. Метрах в ста хрипло воют. Джеймс думает, что идея кому-то понравилась. По металлу руки проходится дрожь, он чувствует приближающуюся угрозу нарастающей низкой вибрацией по всему телу. Волк. Черный. С проседью. Волк замирает в десятке метров напротив, желтые глаза поблескивают отраженными искрами света. Он слегка припадает на передние лапы, готовясь к прыжку, и Джеймс слышит и других, троих, может, пятерых. Они рядом, они окружают его. В полнолуние у веров все очень просто: ебля или драка. У Джеймса по жизни все очень просто: драка или ебля. Джеймс, наверное, мог бы победить их всех. Он представляет себе это: утро и рассветные лучи, заливающие залитую кровью полянку, залитого кровью его и неистребимые вкус и запах этой крови в волосах, на языке — всюду. Джеймс мог бы победить их всех. Джеймс не хочет. Он сглатывает и плавным движением — скорчившись и с матами, в итоге — сдергивает с себя намокшие и грязные джинсы. И ложится на землю. Волк рысит ближе. Джеймс слышит, как лапы мягко касаются травы. Волк нюхает его, у волка горячее дыхание и холодный мокрый нос. Волк воет, коротко, прерывисто, со всхлипами. Волк… натурально, ржет. По-волчьи. — Да еб твою мать, — говорит Джеймс, и волк начинает выть-ржать еще проникновеннее. Холодный нос тычется в бедро. Джеймс жмурится и храбро разводит ноги. Нос тычется настойчивее, волк ворчит, и Джеймс осторожно приоткрывает один глаз, глядя на него. Волк запрокидывает морду к небу и издает еще одно ворчание. Кажется, даже закатывает глаза. Потом волк ложится на землю, перекатывается на спину, дергает лапами, мотает мордой, снова встает на все четыре и припадает грудью к земле, радостно помахивая хвостом. Коротко воет. Вопросительно смотрит на Джеймса. — Нихуя не понял, — честно говорит Джеймс. Волк смотрит на него так, как будто хочет постучаться лбом об ближайшее дерево. Волк повторяет выступление на бис, потом подходит к Джеймсу и имитирует случку. В воздухе над его, Джеймса, членом. В воздухе. О. Джеймс начинает понимать проблему и проникновенно ржет. В желтых глазах волка: «За что мне все это». Джеймс перекатывается на живот. «Ты дебил», — явно слышит Джеймс в следующем полуворчании-полувое, а потом левой ягодицы влажно и горячо касается шершавый язык. — О! — заинтересованно и многозначительно говорит Джеймс и подтягивает себя вверх, только в последний момент запоздало осознавая, что примерно коленно-локтевой от него и хотели. Волк радостно воет, подтверждая догадку, и Джеймс ждет резкой боли от проникновения, но получает язык на самом дорогом. Правда ненадолго, потому что волк отдергивается и начинает отплевываться с искренним отвращением на страдальческой морде. «Смазка», — думает Джеймс. Волк, судя по виду, думает его уже просто сожрать. Звуки, которые он издает, напоминают блюющего котика, поза тоже. Джеймсу определенно не стоит смеяться, но он, черт возьми, просто не может сдержаться, и вот все нервы, все воспоминания, все безумие ситуации и напряжение прорываются истерическим смехом с подвыванием. Джеймс падает грудью на землю, упирается в нее металлическим локтем и стучит живой рукой, хватаясь за траву, выдергивая ее и обжигая пальцы, но не в силах остановиться. Он просто не может, он просто больше не может, он думает, что эти волки могут сожрать его, могут разорвать на части, могут сдать ГИДРЕ к ебени матери, он все, он закончил, он кончился, потому что это хреново безумие, потому что, что он вообще здесь делает, господи… Горячая и мохнатая грудь ложится ему на спину, мощная и тяжелая лапа придавливает основание шеи к земле. Джеймс задыхается на полувсхлипе и пытается, пытается хоть что-нибудь, но между ягодиц проходится влажным и обжигающим, и это не язык, это — не. Изо рта волка пахнет свежей кровью и — странно — травой. Джеймс пытается уйти от этого запаха, уйти от прикосновения, но не может пошевелиться. Волк силен, и впервые за эту ночь Джеймс думает, что, возможно, не вышел бы победителем из этой схватки. Он не успевает додумать эту мысль, потому что волк открывает его своим членом, наживую, прямо так, и, блядь, никаких четырех пальцев недостаточно, кулака было бы недостаточно, и это, блядь, больно, и смазка — ни искусственная, ни капающая с волчьего члена — не помогает, и он стонет, скулит, вжимается лбом в траву, а по шее утешающе проходится язык, собирая выступивший пот, но волк не останавливается. Он продолжает давить, продолжает и продолжает, он шумно дышит прямо в ухо, а за деревьями воют, а трава такая мокрая и холодная, и пахнет землей, и ночью, и псиной, и Джеймс растворяется в этом, в этих звуках, этих запахах, обжигающей, за гранью боли, растяжке и теплой тяжести на спине. Когда он снова может дышать, волк уже в нем. Почти полностью. Когда он снова может дышать и думать, волк лижет его щеку и поскуливает в тон чужому высокому скулежу, словно уговаривая потерпеть, расслабиться, привыкнуть. Когда он снова может дышать, думать и осознавать мир вокруг, он понимает, что второй голос, жалобные высокие ноющие звуки — это он сам. И Джеймс злится на себя за это, так злится, что стискивает зубы, и дергает бедрами навстречу к волку, забирая его совсем до конца, провоцируя. Волк послушно толкается в него, замирает, позволяя Джеймсу задохнуться снова, и неодобрительно рычит. В целом, Джеймс согласен с каждым нецензурным комментарием, который слышит в этом звуке. Джеймс дышит, пропитанное древней силой тело медленно, но верно адаптируется, одаривая его мелкими судорогами в каждой мышце, о большей части которых он, блядь, понятия не имел. Тело явно считает, что его хозяин идиот, и с ним Джеймс согласен тоже. Джеймс мелко дрожит от накатывающих волнами напряжения и боли, волк дрожит вместе с ним, потому что он явно подписывался на еблю с безумным человечком, но не на живой вибрирующий флешлайт на своем, волчьем члене. Джеймс немного ему сочувствует. До первого, примерно толчка. — Ох, еб твою волчью мать, — скулит он в траву, практически ощутив раскалывающий его член прямо в горле. Волк в ответ гортанно рычит, но двигается плавнее, медленнее. Это все равно больно. Джеймс закрывает глаза и пытается думать об Англии. О вкусном пиве, недурном виски, красных телефонных будках и Букингемском дворце. Примерно на Соборе Святого Павла что-то становится не так, и он рывком возвращается в реальность, ощущая холод и предательскую пустоту в заднице. Он не успевает возмутиться, потому что место члена занимает длинный шершавый язык, и Джеймс… Джеймс кричит. Это не боль, совсем нет. Он понятия не имеет сколько прошло времени, но тело успело исцелиться, и боли нет совсем, и каждое прикосновение взрывается под опущенными веками радужными фейерверками, проходится по нему таким количеством ощущений, что он не может подобрать им названия, но член реагирует, встает, как по команде, и он бесстыдно подается всем телом навстречу этому языку и воет. Он воет. Он — не волк. Джеймс хочет что-то в себе. Да, он распущенный и жадный, но, боже, кто осудит его за это, когда так хорошо, когда каждое прикосновение этого чертового языка поднимается по позвоночнику искрами, горячей волной оседает в паху, боже, он может только жалеть, что у волка нет пальцев, чтобы добавить их к этому языку, он даже подумывает завести за спину руку и почти решается, но язык вдруг пропадает, а на спину снова ложится горячая тяжесть. Джеймс радостным стоном приветствует ее возвращение и снова упирающуюся в пульсирующую и болезненно пустую дырку головку волчьего члена. В этот раз — Джеймс насаживается на него сам. И это, мать его волчью, идеально. Он гладкий, большой. Он ровно такой формы, ровно так изогнут, что каждый раз проходится по простате, и Джеймс стонет, поскуливает, постанывает, подаваясь навстречу, а жесткая шерсть греет спину, и волк едва ощутимо прихватывает клыками загривок, но от этого только лучше. Джеймс дрожит и беспорядочно толкается навстречу чужим толчкам, Джеймс балансирует где-то на грани оргазма, чувствительные соски ноют и трутся о траву, прикушенная кожа на шее пульсирует, жар собирается в пояснице, обхватывает, стягивает, заставляет яйца поджаться, а горло выпускать совершенно нечленораздельные звуки. Он так, так, так близко. И тогда он чувствует это. Чувствует, как член волка становится еще больше в нем — еще толще — и он воет, он слышит вторящие его вою волчьи голоса, голос его волка, чувствует, как толчки становятся короче, а что-то — узел, о боже, о мать вашу, узел — раздувается в нем, твердеет, давит на простату. Джеймс кричит. Джеймс кончает, содрогаясь всем телом, бессильно падая на землю, чувствуя, как дрожат бедра, разъезжаются колени, а волк продолжает безжалостно толкаться в него, продолжает делать с ним это, продлевая оргазм, превращая его в, господи, почти религиозный опыт. Толчки волка становятся настолько частыми, что сливаются в неразличимую почти вибрацию, и Джеймс сорвано хрипит, потому что он больше не может, господи, он не может, это почти уже больно — и волк, наконец, кончает тоже. Это горячо. В прямом, не переносном смысле. Это горячо, потому что сперма обжигает изнутри, а грудь — мохнатая и пышущая жаром падает ему на спину, а клыки прокалывают кожу, и кровь пламенными струйками стекает по влажной холодной коже. Боже, это так горячо. Джеймс содрогается в последний раз и прижимается щекой к траве. Волк все еще кончает: Джеймс чувствует, как подрагивает узел, как дергается в нем член, как долгая дрожь прокатывается по всему распятому на нем телу. Джеймс молится, чтобы это закончилось. Джеймс молится, чтобы это никогда не кончалось. Джеймс научился молиться. Он чувствует влажное прикосновение шершавого языка к своей щеке и новую волну дрожи, которая заставляет содрогнуться снова, потому что что-то меняется. На нем. В нем. Вообще. Джеймс воет. Волк хрипло смеется ему в ухо. Волк. Смеется. Волк. — Какого… — начинает Джеймс, но к спине прижимается чужая рельефная грудь, а в рот толкается пара вполне человеческих пальцев, и он затыкается, задыхается, впускает их глубже, сосет. Что-то в нем удовлетворенно мурчит, это что-то заставляет его податься навстречу, сильнее насаживаясь на узел в бездумной жажде продолжения, еще, еще, больше… Он выпускает пальцы изо рта с пошлым и влажным причмокиванием, прогибается, тянется, позволяя себе на миг раствориться в растекающихся по телу отголосках наслаждения. Ладонь шарит по его лицу, нащупывает губы снова. — Я понял, что ты умеешь давать лапу, — говорит Джеймс. — Слезь с меня уже. Волк на секунду замирает, а потом раскатисто хохочет в шею. — Я не только лапу давать умею, — тянет он, все еще посмеиваясь. Джеймс фыркает. Исколотая шерстью спина безбожно чешется, он почти не замечал этого в горячке секса — и, будем честны, перестанет замечать минут через десять, если волк продолжит вот так дышать ему в загривок — но чувствует сейчас. — Ты линяешь или блохастый? — спрашивает он, пытаясь завести живую ладонь за спину и поскрестись. Рука дрожит. Он весь дрожит. Волк смеется снова. Большая ладонь ложится на живот, подхватывает, прижимает к чужой груди, а потом волк подается вперед, проталкивая узел глубже, и Джеймс беспомощно ахает. Это ужасное ощущение. Можно, он сделает так еще раз? — Если у меня будет болеть поясница, я сделаю из твоей шерсти пояс, — шипит Джеймс сквозь зубы. Он может говорить. Это своего рода подвиг. Волк смеется, рычит прямо в кожу, и звук вибрацией проходится по всему телу, разбегается от шеи мурашками. Джеймс хочет стонать, Джеймс — хочет. Боже, Джеймс был уверен, что еще неделю не сможет даже дрочить, но член уже наполовину стоит снова, а жар начинает скапливаться внизу живота. — Разговорчивый, — рычит волк и толкается снова, и Джеймс все-таки стонет. — Мне нравится. Мой, — волк почти воет это, узел давит на простату, потирает ее. Джеймс сдохнет на этой поляне, точно сдохнет. — Спать будешь на коврике, — ноет Джеймс, пытаясь то ли уйти от прикосновений, то ли прижаться ближе. — Не пускаю собак… Он стонет. Он вскрикивает. Волк фыркает, прижимается к шее раскрытым ртом, скользит губами, лижет, не переставая двигаться, насколько позволяет узел. — В постель? — спрашивает волк, берет его яйца в горсть, осторожно сжимает. — В себя? — Пошел ты, — говорит Джеймс. Это последнее, что он говорит. Все последующие звуки не складываются ни в слова, ни в предложения. Это жалобные, оборванные «да», «еще», «боже», «блядь», «да» — и так далее, и по кругу, и без конца. Волк — человек, что на нем вместо волка, — трахает его так, что в голове не остается даже мыслей, притираясь узлом, поглаживая член грубой ладонью, прикусывая плечи и шею, и Джеймс уплывает, теряясь в ощущениях. Он даже не чувствует подступающий оргазм, это сюрприз, это так внезапно, что он вскрикивает, выгибается и бьется в чужих руках где-то на грани обморока, где-то за гранью безумия. Он не знает, сколько раз они это повторяют. Он больше не шутит. Он отключается в какой-то момент прямо так, под ним, то ли засыпает, то ли сознание милосердно решает, что с него хватит. Это все равно хорошо. Великолепно. Хрена с два Джеймс ему об этом скажет. Он горячий. Во всех смыслах. Рассветное солнце золотит кожу волка, проходится бликами по седине в темных волосах и высоким скулам. Джеймс смотрит на него и греет руки о широкую грудь. Ладно, возможно, эта идея Романоф была не такой уж безумной. И задница уцелела. Он задумчиво вздыхает, в носу щекочет. Джеймс чихает. Волк хрипло со сна смеется. — Джеймс, — говорит Джеймс, потому что секс, конечно, не всегда повод для знакомства, но их — определенно да. — Брок, — отзывается волк, и тянет его в себя. — Лягушка. — Где? — Ты — лягушка, — лениво тянет волк-Брок. — Мокрый, холодный и в пупырышек. Джеймс фыркает ему в шею. Он что-нибудь ответит. Обязательно. Просто — не сейчас.