Хороший человек

Дело в том, что Стив не был хорошим человеком, и, в ретроспективе, именно это и привело его туда, где он себя обнаружил. Наверное, ему стоило бы переживать сильнее по этому поводу. Наверное, ему стоило бы переживать. Он честно пытался. Не получалось. Это было обречено на провал. С самого, самого начала. Примерно в тот день, когда перед ним встала прекрасная до боли женщина в красном платье, а может, и того раньше. Примерно в тот день, когда он проигнорировал всех и вся и послушал не Баки даже — свою собственную гордость. Свое отчаянное желание — быть. Оказалось — казаться. Это было легко — тогда. Легко улыбаться ей, салютовать, радоваться дерзким и остроумным ответам. Легко обещать ей танец за танцем и исполнять обещания. Баки научил его танцевать. Баки научил его примерно всему: как складывать кулак, чтобы не выбить пальцы, как драться, как обнимать женщин и командовать мужчинами. Но были, были вещи, с которыми Баки не мог ему помочь. Жаль, что он тогда этого не знал. Это все еще было легко. Стив помнил, как закончилась война, помнил до сих пор, как будто это было вчера. Летящие в воздух фуражки и даже шлемы днем — и летящие на пол юбки ночью. Танцевальный зал превратился почти в бордель, а он не осуждал, никто из них не осуждал, пусть даже они и только танцевали. Ну, сначала. Они танцевали, они пили — хоть он и не пьянел, — потом Дернье отошел за дамами и вернулся с ними, потом пришла Пегги, невозможно прекрасная в голубом, потом куда-то исчез Баки, Стив видел его с двумя смеющимися красотками — одна вылизывала ему шею, другая стояла на коленях, и он покраснел и отвернулся, а когда повернулся снова — Баки уже не было. Но Пегги была, и он танцевал с ней, а потом целовался, и это было так сладко, так легко и так хорошо, что вспомнилось: «На таких женятся», — и он это сказал. Он сказал это.  — Выходи за меня, — сказал он. Пегги согласилась. Приличные девушки в фильмах и книгах всегда брали время на подумать, но Пегги просто согласилась, и тогда он думал, что это — потому что победа. Он до сих пор не позволял себе думать о другом. Она была самой прекрасной женщиной на свете в день их свадьбы. На самом деле — Стив готов это признать — она и осталась самой прекрасной женщиной на свете. Она совсем не изменилась за все эти годы, совсем. Тем, кто изменился, был он. Это всегда был он. Когда-то — невозможно много лет назад (боже, столько не живут) (ладно, он бы столько не прожил, если бы не сыворотка) — Баки Барнс, отчаянно юный и с щербатой от выпавшего молочного зуба улыбкой, сказал ему, что он не умеет останавливаться. И был прав, как показала история. Стив так и не научился. Он — звездно-полосатый человек с планом, у которого не оказалось плана, когда война закончилась. Пегги Картер — вообще-то Роджерс, но кто об этом помнит? — делала карьеру и сделала ее, она успешно доказала всему миру, что она, женщина, больше, чем просто жена Капитана Америка. Она стала первой во всем. Единственной и неповторимой. Говард Старк открыл новые высоты и превратился в Леонардо Да Винчи двадцатого века. Даже чертов Баки Барнс, и тот имел какое-то звание и какую-то работу в агентстве, которое возглавляла его — Стива — жена. А Стив Роджерс, ну… Стива Роджерса не существовало. Он был Капитаном Америка, все еще был. Еще он был героем войны, астронавтом и — самое главное — мужем Пегги Картер. Он был иконой, образцом для подражания, всеамериканским всем. Он был. И его не было. Возможно, время на подумать стоило брать не Пегги. Все возможно. Будучи честным, много ли внимания Стив обращал на нее и ее слова? Черт, он даже не помнил, когда она начала на него кричать. Не помнил, когда был тот самый первый раз, тот переломный момент, после которого все пошло наперекосяк. Может, его и не было. Может быть, все было не так изначально, а он просто не обратил внимания, как… Боже, у него было столько вариантов. Так много вещей, людей, событий, на которые он просто не обращал внимания. Война исполнила его мечты. Победа забрала у него все. Плюс два пункта в список вещей, которые никогда и никому нельзя говорить. Стив ненавидел этот список. Примерно с той же силой, что и список вещей, которые ему было положено желать. Белый штакетник, жена, собака, космос, равенство и свобода. Не сложилось с белым штакетником и собакой. Равенство и свобода оказались настолько эфемерными, что он никак не мог их ухватить. О космосе — всегда мечтал Баки, а не он. А жена, ну… Жена его бросила. Положа руку на сердце, Стив мог ее понять. Пегги выходила замуж за героя и бойца, не за астронавта-домоседа. Пегги ждала от него подвигов, а получила… то, что получила. Эффект Картер, так прекрасно срабатывавший на фронте, по возвращении в Штаты потерял свою волшебную силу. То ли кончилась дорога из желтого кирпича, то ли башмачки выдохлись, но Дороти-Стив на все попытки себя подтолкнуть упрямо встряхивал головой и шел в прямо противоположном направлении. Баки в шутку начал называть его «Дот», как одну из своих дамочек, когда Стив поделился этим образом, и продолжал до тех пор, пока шутка не перестала быть смешной. Пегги сказала ему:  — Уходи. Ну, в конечном итоге. Там было много слов, много бега по кругу, проклятий, извинений, примирений, новых ссор, но в конце концов она сказала ему: «Уходи». И Стив тоже не стал брать время на раздумья.  — Я думал, — сказал ему Бак, когда Стив пришел к нему, — вы всегда будете вместе. Стив хотел ответить: «Я тоже». Стив ничего не сказал. Боже, господи, они все слишком много думали. Они думали совершенно недостаточно. Он думал совершенно недостаточно. И никогда не был хорошим человеком. Никогда. Баки заканчивал все драки, но Стив — Стив — их начинал. Баки едва не умер на этой войне, едва не умер в очередных драках, куда Стив затащил его, потому что продолжал идти «за парнем из Бруклина».  — Я больше не ношу костюм, — сказал Стив на котором уже по счету стакане, а виски не брал их обоих, а они притворялись, тоже оба, не сговариваясь.  — Я типа заметил, приятель, — ответил Баки растягивая слова. Потому что. Потому что. Потому что это не имело значения.  — Я не Капитан Америка, — сказал Стив в потолок. — Я — не. Баки ничего ему не ответил. Но Баки улыбнулся. Баки думал, они с Пегги будут вместе до самой смерти, Баки сам так сказал, Баки сказал еще, что ему жаль, что они расстались, а Стив ответил, что ему тоже, но Стиву не было жаль, не было, и это все было ложью от первого до последнего слова, это все было ложью, господи, всё, вся его жизнь была ложью, а виски по-прежнему его не брал, но казалось, что брал, потому что он смотрел на Баки, и видел… Ничего он не видел. Ничего.  — Мне надо идти, — сказал он и встал, тяжело и почти слишком наигранно покачнувшись. Баки встал тоже, обнял, неуклюже, одной рукой, и фыркнул куда-то в волосы.  — Стив, — сказал Баки. — Капитан Америка или нет, ты все еще Стив Роджерс. И дело в том, что Стив никогда не был хорошим человеком. И дело в том, что Пегги Картер все еще была самой красивой женщиной в этом мире, но Баки Барнс — был самым красивым мужчиной, хоть Стив и не должен был этого замечать. Он замечал. Он поцеловал его. Он, наверное, забыл на какой-то миг, что виски их на самом деле не брал. Но Баки ответил — и это уже не имело значения. И когда он, сглотнув, оторвался от его губ, Баки смотрел, как умел смотреть только Баки: все понимая, ничуть не осуждая и легко улыбаясь. Иногда Стив хотел быть таким же. Легким. Удачливым. Смелым. Иногда Стив не понимал, как вся эта история с Капитаном Америка вообще досталась ему. Тишина не помогала. Странно понимающий взгляд Баки не помогал. Не помогали не разваливаться, не помогали сказать то, что следовало сказать, не помогали чувствовать то, что следовало чувствовать. Предполагалось, что брошенный женой Стив Роджерс должен ощущать грусть, пустоту, отчаяние. На самом деле, он чувствовал облегчение. А еще он знал эту квартиру, куда они пришли после бара, лучше собственной. Он мог пройти по ней с закрытыми глазами. Он хотел пройти по ней с закрытыми глазами. Он хотел. Он поцеловал Баки снова, потому что он никогда не был хорошим человеком, потому что Баки Барнс ответил в первый раз, и потому что он оставался Стивом Роджерсом, парнем из Бруклина, который всегда начинал драки. Возможно, он надеялся, что Баки закончит и эту. — Это самая плохая идея из всех твоих идей, Роджерс, — едва слышно произнес Баки Барнс в его губы, и… Боже, как он выглядел с этими покрасневшими щеками и полуприкрытыми глазами. Великолепный. Что-то внутри Стива закипало при одном взгляде. Он не мог этого чувствовать. Он не должен был. Сыворотка его вылечила. Баки Барнс был болезнью, от которой нет лекарства.  — Что, если, — сказал Стив, очень медленно опуская ладонь на прикрытую накрахмаленной белой тканью грудь, — мне плевать? Баки сглотнул, глядя на него, и Стив видел, как плавно дернулся кадык, прежде чем снова застыть. Морозные глаза смотрели трезво. Изучающе. Расчетливо.  — Принято, Роджерс, — откликнулся Баки, невесть что в нем увидев. И поцеловал его сам. Стив действительно мог пройти по этой квартире с закрытыми глазами, мог и прошел, увлекая за собой ее хозяина, не прекращая делать с ним то, что должен был — должен — делать только с собственной женой и не испытывая по этому поводу никаких угрызений совести. «Я думал о тебе», — хотел сказать Стив, но молчал и задыхался, слизывая привкус виски с обветренных губ. Молчал и смотрел, как резко выделялись сухожилия на смуглой шее, когда Баки запрокидывал голову, заглядывал в расширенные, словно взорванные зрачки. «Я думал о тебе, еще когда никого больше не было и меня не было тоже», — хотел сказать он, но рычал и впивался губами в губы, потому что Баки стонал и жмурился, а Стив… Стив никогда не был хорошим человеком. Он коленом развел Баки бедра и вжался между ними, как хотел — Боже, он уже и не помнил, как давно — целую вечность, он целовал шею и языком собирал выступивший пот, он расстегивал рубашку и поглаживал соски. Это не виски. Он это знал. Он надеялся, Баки знает тоже. Он чувствовал, как Баки вцепился в его рубашку, как сел, прижимаясь к его груди своей, как с нажимом провел короткими ногтями по спине. Стив застонал от этого. Стив вскрикнул. Стив толкнулся бедрами вперед, чувствуя сквозь ткань такого же твердого Баки.  — Самая плохая из твоих идей, Стиви, — хрипло прошептал Баки на ухо. Стив не успел ответить. Руки Баки были везде, губы Баки были везде, горячие и влажные, жадные и нежные. Стив стонал. Стив вцеплялся в каждый дюйм обнажающейся кожи, чтобы перейти к следующему, и следующему, и следующему. Стив не мог остановиться. «Боже, — хотел сказать он, — я думал о тебе, пока по яйца был в ней». Он ничего не говорил. Он понимал каждую из женщин, что уходили с Баки в темные комнаты и переулки, понимал тогда и еще лучше понимал теперь, потому что его страсть — страсть Баки — она всепоглощающая, откровенная и бесстыдная, она заставляет гореть и сгорать, она заставляет думать, что утро найдет их пепел, но не их самих. Стив не мог заставить себя произнести ни слова, но мог запрокинуть голову Баки назад, мог снова вылизать его рот, мог втянуть в себя язык и схватить за бедра, направляя, подталкивая, подтягивая к себе, пока глаза закрывались сами, а тело двигалось почти бессознательно. Он не смог заставить себя отпустить его или ослабить хватку, даже зная, что останутся синяки. Он хотел этих синяков на нем. Хотел. Он хотел нарисовать его лицо вот таким, искаженным от наслаждения, сведенные брови, зажмуренные глаза и полуоткрытый рот. Он хотел так много всего, но продолжал лишь целовать, тянуть к себе и толкаться, чувствуя нарастающее, почти готовое взорваться напряжение внутри.  — Я… — прохрипел он, уже почти за гранью оргазма. Баки Барнс заткнул ему рот поцелуем и содрогнулся, кончая тоже, в его руках. Они так и не прекратили целоваться, Стив помнил это и с утра, — лениво вылизывали рты друг друга, пока не отрубились на одной подушке. И с утра Стив поцеловал его в висок прежде, чем встать и сделать кофе, и поцеловал снова, когда Баки, зевая и прикрывая рот рукавом, вошел на кухню, и снова перед уходом, потому что у него оставалось одно незаконченное дело, всего одно. «Стив Роджерс, — подумал он, — никогда не был хорошим человеком». Стив подписал все бумаги, и Пегги улыбнулась ему, совсем как раньше, своими ярко-алыми, идеально накрашенными губами. Пегги Картер, самая красивая, самая совершенная женщина на свете и сейчас, и в незабвенный день их со Стивом свадьбы, на которую Баки Барнс не пришел. Стив снял кольцо, положил его на стол и улыбнулся, салютуя Пегги напоследок. Он больше не был Капитаном Америкой. Он больше не был ее мужем. Он никогда не был хорошим человеком, но… Но. Стивом Роджерсом он планировал остаться навсегда.