Всему своё время

      Пик не до конца понимала, что происходит – ноги сами несли её прочь. Прочь от любопытных глаз однокурсников, прочь от жестоких слов Леви Аккермана, прочь от собственных слёз, которые то и дело подступали к горлу. Академия и злосчастная аудитория остались далеко позади, а Пик всё бежала. Бежала, не обращая внимания ни на пронизывающий дождь, ни на шокированные лица прохожих, бежала до тех пор, пока не выбилась из сил.       Ей хотелось исчезнуть, раствориться, растаять. Её одежда давно промокла насквозь, но она не чувствовала холода – она сгорала от стыда. Впервые в жизни она испытала подобное унижение, впервые почувствовала себя «неправильной» и «не такой».       Вернувшись в квартиру, Пик первым же делом стянула с себя свой некогда любимый кардиган; мокрый грязно-бежевый ком полетел на пол в сопровождении гневных восклицаний хозяйки:       – Педант, чистоплюй и сукин сын! – повторила девушка недавние слова Конни.       Слёзы отступили, и на смену им пришла злость. Пик злилась на профессора, унизившего её на глазах у сотни людей, но ещё больше злилась на себя, потому что чем дольше смотрела в зеркало, тем сильнее убеждалась: Леви Аккерман был абсолютно прав.       Пик никогда не придавала внешности большого значения. Она всегда выбирала простые, удобные вещи, совершенно не заботясь о том, что подумают окружающие. До сегодняшнего дня она искренне верила: одежда (какой бы она ни была) не может определять человека.       Губы Пик изогнулись в горькой усмешке. «Я такая наивная», – подумала Фингер, и в голове тут же зазвучал профессорский баритон: «…ни один судья не воспримет всерьез слова человека, неспособного погладить собственную рубашку». Пик вздрогнула и, пытаясь подавить подступающие слёзы, начала расстегивать пуговицы: через полминуты треклятая рубашка уже составляла компанию кардигану.       – К чёрту! – воскликнула Пик, с шумом распахнув дверцы платяного шкафа.

…

      Звук закрывшейся двери ошарашил не только студентов, но и профессора. Аккерман замолчал, и по аудитории прокатилась волна шёпота.       – Да что этот индюк себе позволяет! – прорычал Конни, крепко сжав кулаки.       Минуту назад Спрингер собирался подняться с места и вмазать профессору, но, к счастью для всех, был остановлен Армином – блондин вцепился в кофту друга мертвой хваткой и с силой потянул его вниз.       – Если сорвёшься, сделаешь только хуже, – предостерегающе прошептал Арлерт. Он обращался к Конни, но взгляд его был направлен на другого человека.       «Ледяная красавица» молча смотрела на закрывшуюся дверь. Ни один мускул на её усталом лице не дрогнул, однако бушевавшие в сапфировых глазах эмоции так и норовили вырваться наружу. И когда одинокая слеза печали и гнева наконец скатилась по мраморной щеке девушки, Энни сделалась ещё более холодной и отчужденной.       Сердце Армина болезненно сжалось. Он уже знал, что по уши влюбился в Энни Леонхарт.       Без сомнения, юноша волновался и о Пик. Его голова прямо-таки гудела от мыслей, однако это совсем не мешало ему сдерживать Конни. И без того неслабая хватка Армина со временем становилась лишь сильнее, поэтому бритоголовому верзиле не оставалось ничего, кроме как сидеть и осыпать Аккермана всевозможными проклятиями:       – Пижон… мерзкий старый хлыщ… – непрерывно изрыгал ругательства Конни.       Он был крайне искусен в выборе оскорблений и даже получил бы приз «за наиболее объемное и красочное выражение ненависти к профессору», если бы не одно «но» – в тот день никто не мог обругать Леви Аккермана лучше самого Леви Аккермана.       Впрочем, творившееся в голове профессора для студентов так и осталось непостижимой тайной, ведь Леви, на время потерявший самообладание, прочистил горло и с самым что ни на есть невозмутимым видом уселся на выдвинутый вперед стул.       Хотя лекция и началась с опозданием, это никак не отразилось на её безупречности. Казалось, что недавнее происшествие ни капли не волновало профессора: Леви Аккерман был уверен, собран и, как и прежде, совершенно неотразим. Он говорил спокойно и по делу, а когда отведённое для лекции время подошло к концу, молча поднялся со своего места и в мгновение ока покинул аудиторию, в чем, по мнению студентов, не было ничего необычного.

…

      Как только спина профессора Аккермана скрылась за дверью, Энни подскочила со своего места и направилась к выходу. Она уже почти переступила порог аудитории, как вдруг почувствовала на себе чей-то обеспокоенный взгляд. Леонхарт обернулась и, посмотрев туда, где, по её мнению, должны были находиться Армин, Саша и Конни, коротко кивнула им в знак прощания. Она и не догадывалась, как много значил для одного юноши этот ничем не примечательный жест.       На протяжении всей лекции Энни сходила с ума от беспокойства, и только обнаружив в прихожей квартиры знакомые замшевые сапожки она наконец выдохнула – Пик была дома.       Леонхарт разулась и осторожно, стараясь не издать ни единого звука, дошла до комнаты подруги. Дверь была открыта, поэтому Энни ясно видела то, что происходило внутри, однако, вопреки её ожиданиям, ситуацию это ни капельки не прояснило. Вместо желанных ответов, Энни получила лишь новые вопросы, и беспокойство, утихшее минуту назад, вернулось с новой силой: в комнате царил страшный беспорядок, а Пик в одном нижнем белье сидела на полу, низко опустив голову. Леонхарт решила, что должна что-то предпринять, и едва слышно окликнула подругу:       – Пик… ты в порядке?       Фингер обернулась на звук знакомого голоса, но выражение её лица не было печальным. Она улыбалась.       – О, Энни, ты как раз вовремя! – радостно воскликнула Пик, мигом вскочив со своего места, – Мне не помешает твоя помощь!       Леонхарт недоуменно уставилась на Фингер, которая уже успела схватить её за рукав и втянуть в комнату.       – Ну, как? Поможешь мне с этим? – указала она на что-то свободной рукой.       – С чем? – в комнате был такой кавардак, что Энни искренне не понимала, на что конкретно указывает Пик.       – С одеждой! Я хочу обновить гардероб!       Глаза Энни слегка округлились:       – Из-за его слов?       – Я совру, если скажу, что это не так – Пик пожала плечами и выдавила из себя некое подобие улыбки, – знаешь, Энни, в каком-то смысле я даже благодарна ему за то, что он сделал. Он открыл мне глаза. Мир жесток, и, если для того, чтобы со мной считались нужно быть безупречной, я стану безупречной!       Энни хотела было сказать что-то вроде: «Ты и так безупречна!», но не смогла произнести и слова. Пик смотрела на неё глазами, полными непоколебимой решимости, а если Пик Фингер что-то решила, то переубедить её не было никакой возможности. В этот момент Энни от всего сердца возненавидела Леви Аккермана, что в будущем доставит ему немало проблем.       – Значит, ты его простила? – ещё раз обдумав слова подруги спросила Леонхарт.       – Что? Не говори ерунды, Энни! То, что я признала его правоту, не отменяет того, что он козёл. И ноги моей больше не будет на его лекциях!