Ливень.

      Дожди здесь были редки. То, что они вообще были - удивительно. В Неваде, по ощущениям, не было ничего живого, кроме людей; мёртвая пустошь, порушенные здания, сухая почва, вряд ли в которой что-то сможет вырасти. Над штатом даже солнце не светит, нет ничего, что намекало бы на природу и природные явления.       Но дожди шли. Редко-редко, но если шли - сильно, нещадно. Обдавали как хлыст и обжигали холодом. Будто корили Невадцев за все грехи.       Сэнфорду лично не нравилась подобная погода - сыро, безумно холодно. Наёмник всегда мёрз и ворчал в такую пору.       Его всегда удивляло, как его напарник, в противовес, ливни обожал. Стоял прямо под дождём в любое время, когда он шёл, в любом виде; наслаждался им по какой-то причине.       Дождливая погода порождала тоску в душе, выманивала наружу залёгшую внутри хандру и ворошила голову, выбирая оттуда самые сокровенные и запретные мысли.       Пока Деймос стоял у края крыши с полуприкрытыми глазами, сложив руки на груди, Сэнфорд думал о том, как всё-таки красиво он выглядит: с ровной осанкой и стойким видом даже под хлестающим ливнем, в водонепроницаемой куртёнке поверх простой майки, - странно, в его стиле, и при этом предусмотрительно. Волосы, собранные хвост, отсырели и лежали у владельца на спине, рассыпанные. Взгляд у напарника затуманенный, тусклый, умиротворённый. Неясно, какое у него было настроение, но было понятно, что тот в раздумьях. Непоколебимо отдан своим тараканам в голове, вне зависимости от окружающей среды и того, как интенсивно рушится мир вокруг. Поразительное равнодушие и отстранённость.       Сэнфорду стоит заметить, что, вообще-то, Деймос безумно красив всегда. В пылу битвы, сохраняя холодную грацию. В обычный будний день, выдерживая дистанцию и следуя своему чувству такта. В те нередкие моменты, когда напарник щерится и шутит. В те редкие мгновения, когда улыбка того чуть искреннее обычного, и обращена она именно наёмнику, - сердце замирает в осознании на миг и начинает биться в бешеном темпе, ломая весь хладнокровный вид Форда.       Сэнфорду страшно думать о напарнике, об этом всём, ведь знает, что это - проклятый омут, который затащит в себя, засосёт, захватит и не отпустит, если дать тому хоть малейшую волю. Нужно контролировать, нужно удерживать, нужно держать себя в руках и продолжать вбивать в голову простую (ах, если бы) мысль: «Деймос - хороший напарник, человек и товарищ».       Вместо этого Сэнфорд делает шаг. Мокнет под дождём моментально, чувствует, как практически единственная приличная рубашка сразу противно липнет к телу, и наёмник чувствует себя скованнее, чем когда-либо. И всё же не думает, что делает.       – Как вообще можно так долго стоять? Льёт как из ведра, – Говорит он, обращаясь к стоящему впереди.        – дело принципа и личные ощущения и удовольствия, – Деймос даёт расплывчивый ответ в заумной манере; первое, что смог подобрать, – ты б лучше вернулся под крышу и не думал об этом.       Но Сэнфорд не может так просто, он поддался искушению, он постоянно думает. Постоянно думает о напарнике, далёком, непостижимом, независимом, полноценном. Наёмник кажется самому себе жалким по сравнению с Деймосом, коря себя за кашу в голове.       Дей казался неприкосновенным, отличным от мира сего, понимающим всё, что ему надо и не волнующимся о пустяках. Не волнующимся о том, что чувствует к нему его горемычный товарищ, потерявший голову.       – дождь освежает, – Деймос поворачивает голову как-то по-своему, изгибаясь с ленцой и привычной элегантностью, – он не восстановит здешнюю экосистему и даже не смоет грехи, - а как хотелось бы, - но спустя столько пройденного он кажется поощрением.       – Тебе не холодно? – Сэнфорд заслушивается, подходит близко, ближе, чем планировалось, спрашивает бездумно.       Тело зябнет, стынет, изнывает изнутри. Хочет согреться, не только натереть кожу насухо и сесть у полудохлого обогревателя, но и разделить чувства, горе с кем-то, кто избитую душу наёмника без отвращения сможет приласкать и понять, направить. Прижаться близко и сильно, расслабиться впервые за столько лет, растаять, открыться свету, разбить стены вокруг себя и вырваться.       Слишком много, кажется, Форд вложил в свой вопрос. Отчаяние, одиночество, колебания отразились в голосе, и Деймос интонацию мастерски распознал. Повернулся, наконец изменив позу, поправил козырёк, смахнул с него не впитавшуюся воду.       – а тебе? – Ему не холодно. Но заявить об этом вот так - было бы слишком жестоко, он бы вдребезги разбил надежды и хрупкие, боязливые ожидания наёмника. Дей смотрит из-под тени головного убора, вглядывается в черты лица Сэнфорда, в которых смятение и потерянность чувствуются невероятно сильно.       Слишком близко. Слишком рискованно. Слишком, слишком, слишком.       Наёмник хотел любви, хотел понимания. Желания не исчезли под натиском собственных запретов, а воспалились, опухли, напоминали о себе всякий раз болезненной болью в груди, стоило подумать не о том. Держать всё в себе было просто невозможно.       Вода щекотала кожу, неприятно жгла холодом.       Холод.       – Мне холодно, – Безумно холодно. Внутри всё покрывалось льдом, убивало, мучало, издевалось.       Спасательный огонь был так близок, всего лишь в шаге от льдины, но при этом очаг казался запретным. Недоступным и обманчивым, словно стоит его коснуться и почувствовать томную истому, как огонь исчезнет, бросит его, потухнет. Растаявший фрагмент покроется коркой сильнее, но также покроется отчаянными трещинами.       Сэнфорд не контролировал то, как он подошёл к наблюдающему напарнику, как слабо стоял на собственных ногах, словно те были чужие, подменённые. Не заметил, как тихо, сипло ответил Деймосу, как жалко прозвучал при этом, не имея возможности отдать этому отчёт. Не чувствовал, как руки тряслись, то ли от длительного для него нахождения под низкотемпературным ливнем, то ли от переполняющей его бури. Не остановил себя тогда, когда он схватился за Деймоса; коснулся его плеч боязно, неосознанно, сжал, по ощущениям, крепко-крепко, изо всех сил, но на деле - цеплялся пальцами совсем слабо, изнемогая. Поднялся вверх, ладонями ведя по шее, чертовски медленно и томительно, но Сэнфорд просто не может быстрее. Только на скулах он сдаётся и обхватывает, гладит их, как может, тянется всем телом к Дею. Всхлипывает от царапающей нутро нужды в огне, прижавшись после этого своими губами к губам Деймоса, словно за глотком воздуха.       В голове у наёмника не проскользнул вопрос, почему его не остановили, почему в ответ на порыв его слегка приобняли за талию, углубили поцелуй и не отстранили.       Сэнфорд просто не способен думать сейчас, чувствующий пьянящий сигаретный привкус (который он бы эпитетами описать не смог) и жар, поразивший всё тело.       Капли дождя теперь не обжигали, а охлаждали кожу, с которой точно вот-вот пойдёт пар.       Контраст создавал идеальный баланс.       Тепло.       Едва дышащий наёмник отстранился первый, вспомнив о необходимости в воздухе, но пока не осознав ситуацию.       Эмоцию с лица Деймоса было трудно считать: это было некое подобие снисхождения и удивления. Подумав пару секунд, тот снял с себя куртку и накинул отходящему Сэнфорду на плечи.       – заболеешь, – «если не уже» - просится на язык, но Дей не добавляет, – ты всегда был мерзляком.       Форд неловко тыкается Деймосу в плечо, начиная соображать.       Ледники внутри тронулись.       Сэнфорд мокрый, как мышь, первым делом различает первые преимущества дождя для себя.