Печенье со сгущёнкой

–Юнги! – кричит с кухни Хосок в надежде, что такой глухарь, как Юнги услышит его, – подъем! Нет, Юнги слышит, конечно, как там младший голос надрывает, пытаясь его разбудить в универ. Но как-то уже и на пары все равно. Недельку не ходил, ещё столько же и не походит. –Я тебя сейчас въебу прям тут, скотина,— произнёс Чон, всё-таки бросив идею доораться с кухни, войдя в комнату Мина. Но вместо: «Да, хорошо, прости меня, Хосок, я пень старый, ничего не слышал, уже встаю» он слышал откровенный ржачь. Такой дедовский, с хрипотцой. –Ты че ржёшь? –Да ты на себя глянь, – чуть ли не задыхаясь от смеха произнёс Юнги. Хосок глянул на себя сверху вниз и сделал ещё более удивлённое лицо. Ну да, на нём фартук мамы. И что блять? Младший ещё не привык к такому соседству. Он-то жил один, и некому его было чморить за розовый фартук с ромашками. А тут этот, как с дуба свалился, ей Богу. Ну точнее не совсем с дуба, его Хосок на вокзале нашёл. Пьяного такого в зюзю. Он даже не подозревал, что его антисоциальный одногруппник Юнги, с которым он даже разговор боялся завести, ведёт настолько отвратительный образ жизни. Не то, что бы по своему желанию, ну там вообще очень неприятная история. Мамы у Мина не было уже как лет десять, и жить он остался с отцом, который... Ни то, чтобы неприятный... Мудозвон последний, короче. Хосок знает. Он встречался с ним. Просил извиниться перед Юнги. Или хотя бы просто отъебаться и самостоятельно разбираться с долгами, колекторами и банками. Но ничего из этого не вышло. Отец Юнги даже попытался ввязываться с Хосоком в драку, за что, в принципе, сам и схлопотал. Ну а Чон, как добрейшей души человек, по меньшей мере во всём Сеуле, не смог бросить этого мальчишку (Юнги только выглядит таким депрессиво-агрессивно настроенным, а сам-то на коленках Хосока не один раз плакал) на произвол судьбы и предложил (вообще тогда он взял за руку и силой потащил в квартиру) жить с ним. Ответа «нет» он в тот момент, конечно же, не принимал. Чон даже денег со старшего брать не хотел, пока Юнги сам не начал ему тихо наличные в кошелёк класть. А сейчас Чону как-то даже нравится такой матершиник у себя дома. С ним даже весело, если честно. Когда он, например, отказывается надевать шапку в мороз, и Чону приходится силой натягивать её на старшего. А потом из окна долго смотреть, не снял ли он её, и смеяться, видя в ответ средний палец. Или когда Юнги долго не может заснуть, а Хосок идёт в аптеку за снотворным. Мин уже как года два где-то проебал рецепт на определенные медикаменты, и довольствоваться приходится только им. Если аптекарша не сверит парня, приблудшего к ней в двенадцатом часу ночи недовольным взгядом, и таки продаст лекарство, то Хосок еще забигает в ближайший ларёк за печеньем со сгущёнкой и молоком. Оно такое, знаете, на орешки похоже. Сладкие до ужаса просто. Но Юнги, вроде, с ними тоже неплохо спит. Он, пока старается побыстрее запихать в себя печенье, долго извиняется перед младшим, и ругает себя. А Хосоку смешно. Ему смешно оттого, что он весь из себя такой озлобленный, а любит кондитерские орешки с молоком больше всякого алкоголя. Ему смешно оттого, что Мин срывается с работы, чтобы встретить младшего с универа поздно вечером. Хотя ни одну девчушку даже до дома на свиданках не провожал. А ещё ему смешно оттого, что Юнги ночью к нему сильно прижимается и дышит пряво в шею. Смешно оттого, что хён целует его по пьяне вечером в субботу, а потом смотрит на Чона взглядом таким детским, говоря, что полностью трезв. Смешно оттого, что он бросил курить, потому что Хосок сказал, что это плохо, хотя до этого дымил, как паровоз лет восемь. Ему правда смешно, когда Юнги, смотря в пол просит стать его парнем. Смешно. Ведь это так иронично, когда тебе нравится парень и он отвечает взаимностью?