(не)хрустальный

      Осознание пришло на Финале. Трибуны гремели, казалось, что весь ледовый дворец дрожит от рукоплесканий и криков сходящей с ума от восторга публики. На лёд пёстрым дождём сыпались цветы и игрушки. Эдуард стоял в центре всеобщего безумства, раскинув руки, и глядел в пустоту. Он не слышал ликования фанатов, не видел взмывших над рядами плакатов и флагов. Он словно попал в ловушку, в плотный пузырь, запечатанный от мира. Сил проколоть толстую оболочку и выбраться наружу, на воздух ― не было. Акимов встретил у бортика, впихнул в руки чехлы от коньков и набросился тут же, не давая даже перевести дух, не обращая внимания на вперившиеся в них немигающие глазницы камер.       ― Ты запнулся на дорожке.       ― Знаю, ― машинально отозвался Эдуард, не особо вникая в смысл слов.       ― Рад, что знаешь, ― съязвил Акимов. ― А вот я бы хотел не знать и не видеть. Это тебе не какой-то захудалый этап, чтобы на таких позорных мелочах баллы терять.       ― Знаю, ― согласился Эдуард. Они добрались до «кисс энд край» и опустились на мягкие пуфы. На экранах шёл повтор проката, судьи кропотливо подсчитывали баллы.       ― Тебе повезло, что японец упал с каскада, ― не переставал наседать Акимов. ― Сегодня будешь первым, но если продолжишь в том же духе…       Дальше Эдуард уже не слушал. Он и сам знал, что будет дальше, если он «продолжит в том же духе».       ― Оценки, пожалуйста, ― произнес на английском сухой механический женский голос. За ним эхом фразу продублировали на японском. Зал затих.       ― Эдуард Вальковский за свою произвольную программу получает сто девяносто восемь целых, пятьдесят три сотых балла. Общий результат за две программы ― триста целых, девятнадцать сотых балла. Это первое место.       Пространство вокруг, замершее ненадолго, взорвалось вновь. Эдуард, следуя заложенному в подкорку алгоритму, махнул ладонью в камеру, сказал дежурное «спасибо», затем поднялся, поклонился зрителям. Впереди ждало интервью, сперва официальное, затем камеры за кулисами арены, потом награждение, снова камеры, журналисты, вопросы, потом пресс-конференция, затем дальше по накатанной ― тренировки, тренировки, тренировки. Он не чувствовал ничего. ***       Когда это началось? Эдуард не мог сказать наверняка. Сколько он себя помнил ― он выходил на лёд и взлетал. Он был влюблён в фигурное катание, в бешеную гонку спортивной карьеры, в бушующий в крови адреналин. Быть первым ― не желание, а принцип. Днём и ночью в ушах беспрерывно звучал скрежет врезающихся в лёд лезвий коньков ― Эдуард любил этот звук всей душой. Но, отматывая сейчас назад… он уже не уверен, было ли это всё на самом деле. Чувство полёта призрачно, его не поймаешь, а запомнить трудно.       Очередной выигранный финал серии Гран-при открыл глаза. Не потому что победа не принесла заветной эйфории ― ускользающий прежний задор Эдуард замечал и раньше, и даже не пытался за ним угнаться. Но здесь картина развернулась очевидная и, без прикрас, пугающая. Восемнадцатилетний японец наступал на пятки. Тренер был прав, когда говорил, что в этот раз Эдуарду повезло ― мальчишка ошибся, потерял каскад, а вместе с ним ― добрый десяток баллов. В следующий раз может и не ошибиться. И вот тогда счёт будет идти на десятые, а то и сотые балла ― одна помарка может стоить места в итоговой таблице. И не только потому что миниатюрный японец юн и лёгок, и заряжен так, как сам Эд был заряжен когда-то. А потому что ему самому всё труднее выходить на лёд и шагать выше своей головы ― не физически ― морально. Он перегорел, и отрицать это глупо, ему нужен отдых, может быть долгий, может быть уже насовсем, но беда в том, что сейчас, именно сейчас ― худший момент для того, чтобы расклеиваться и выпускать себя из стальной хватки. Идёт Олимпийский сезон.       Ни для кого не секрет, что главной наградой в жизни любого спортсмена является олимпийское золото. Эдуард Вальковский стал живой легендой мира фигурного катания ― четырёхкратный чемпион мира, пятикратный чемпион серии Гран-при, действующий рекордсмен по баллам короткой, произвольной и суммы двух программ. Только одного золота до сих пор не было в копилке его медалей ― олимпийского. Самого важного.       Тренер выслушал терпеливо, но со скептическим неудовольствием, так и пышущим от всего его вида. Эдуард знал, что может качать права ― сколько денег от принёс со своих призовых штабу за все эти годы! Акимов знал это тоже, поэтому хмуро почесал переносицу и заявил, что Эдуард может назвать имя любого постановщика или хореографа, и штаб наймёт его для работы с ним. Всё ради благополучия звезды мирового масштаба, какими бы дикими ни были её звёздные хотелки. Эдуард невесело хмыкнул. Хотел бы он вот так просто «назвать имя», если бы знал, чьё. Придуманная им идея вытащить уползшую в спячку заинтересованность в процессе путём изменения работы над хореографией выглядела заманчиво, но только на первый взгляд, потому что уже на второй Эд понял, что ни один из известных хореографов, работающих с фигуристами, его не интересует. Постановки прославленных мастеров не вызывали восторга или хотя бы чего-то на него похожего, он намётанным взглядом видел каждое белое пятно в хореографии, каждое вставленное не в музыку движение ― или, наоборот, слишком в музыку, слишком в ритм, системно и железно, ничего не вынуть и нисколько не добавить. Его не цепляло н и ч е г о. Он лениво листал список контактов в своём телефоне, пока не остановился на одном имени.       ― Нет, только не к нему… ― простонал себе под нос, погипнотезировал открытый номер ещё некоторое время и нажал на кнопку вызова. ***       ― Хэй, какие люди и без охраны!       Эдуард закатил глаза.       ― А ну-ка быстро за работу! Продолжайте тренировать тулупы, я скоро проверю, как у кого получается, ― Андрей с улыбкой разогнал прилипшую к Эду восторженную малышню, и они с шумом рассыпались по катку. Андрей подъехал к бортику и опёрся на него локтями, глядя на Эдуарда снизу вверх.       ― Итак, Ваша Светлость почтила нас своим присутствием. Я был бы рад предположить, что ты просто смертельно соскучился и пришёл выпить чаю за дружеской беседой, но вижу по твоему лицу, что это не так.       Эдуард хмуро фыркнул. Андрей, вечно солнечный, словно в него воткнули тысячеваттную лампочку и подлили в утренний кофе ядерного топлива, с его постоянными глупыми шутками-прибаутками и щенячьей приставучестью, раздражал страшно. Можно было в уверенностью сказать, что он ― единственный в мире человек, способный вывести Эда из себя. Андрей это прекрасно знал и ужасно собой гордился. Но нельзя было не признать ― хоть он и максимально не выглядел как человек, знающий, что такое чувство такта, мягкой проницательности и деликатности ему было не занимать. Эдуард ни за что бы не поверил, что Андрей не смотрел финал и не заметил странностей в его прокате, и что теперь ему не чешется отчитать Эда за всё хорошее, а потом полезть обниматься, игнорируя яростное сопротивление. Однако он не наседал с расспросами и советами, а терпеливо ждал, когда Эдуард сам расколется и выложит всё, что накопилось. Всё же, они слишком хорошо знали друг друга.       ― Хочешь поработать с новым наставником значит… ― Андрей демонстративно прижал палец к губам, размышляя. ― Я бы с радостью, Эдик, но, видишь ли, ты не совсем в моей компетенции, я тренирую, в основном, детей, да и свободных мест у меня в группе сейчас нет.       ― Много чести, ― Эдуард снова закатил глаза. Удивительно, как за все годы общения с Андреем они у него ещё не застряли в таком положении.       ― Ладно-ладно, куда мне, ― рассмеялся тот. И добавил уже серьёзно: ― Вообще-то, у меня есть одна мысль. Я заканчиваю через пятнадцать минут, отпущу мелких, и поговорим.       Они засиделись до момента, когда каток опустел, все посетители разошлись, а уборщицы уже начали ворчливо разгонять припозднившихся сотрудников. Выходя из здания ледовой арены, Эдуард скользнул взглядом по фотографиям, вывешенным в холле, и поморщился. Зачем их вообще сюда выставили ― как будто кто-то не знал, что ведёт своего ребёнка под крыло «народного достояния». С фото лучезарно улыбался Андрей, и даже золотая медаль на его груди не блистала ярче него самого. На соседней фотографии они были вдвоём, с накинутым на плечи флагом, букетами и медалями ― и олимпийскими кольцами за спиной. Это было всего четыре года назад, а казалось, будто вечность.       Должно быть, на самом деле всё началось, когда Андрей завершил карьеру. Он выиграл Олимпиаду и ушёл, красиво, на пике триумфа. «Я накатался», ― пожал плечами, и Эдуард счёл это за предательство. Андрей всегда был его стимулом. Они с раннего детства катались вместе, вместе начали выходить на соревнования, потом побеждать ― сначала на юниорских стартах, затем на взрослых. Равные и по силе, и по таланту, они существовали в вечной гонке, и у них не было соперников, кроме друг друга. Их общая карьера строилась на игре в бег наперегонки, и Андрей ― главный противник и, по совместительству, лучший друг, всегда заряжал Эдуарда азартом. Без него стало скучно. Может быть, Эду тоже хотелось уже бросить всё, но он не мог ― не взял реванш.       Прошлые Олимпийские Игры вспоминались, как страшный сон. Они с Андреем подходили к ним на равных, оба в отличной форме, и никто не мог предположить наверняка, кто же из двоих главных претендентов взойдёт на вершину пьедестала ― всё должен был решить случай. Но того, что произошло в итоге, точно не ожидал никто. Эдуард полностью провалил короткую программу. Он и сам толком не мог сказать, что произошло ― сыграли ли нервы, или он просто перекатал на тренировках. Но он не помнил, когда в последний раз видел напротив своего имени такие баллы. И четырнадцатое место в таблице результатов. Вечером он заперся ото всех в своём номере в отеле и лежал, совершенно разбитый, с пустой головой. Только Андрей примчался, достучался, растормошил. Схватил за щеки, вынуждая смотреть себе в лицо, и принялся, тревожно заглядывая в глаза, раскапывать глухую могилу мрачных мыслей, в которую Эд уже успел закапаться, да там бы и остался, если бы не Андрей. Дурачок, ему бы за себя переживать, у него завтра решающий день в карьере ― он лидирует после короткой. А он, вместо того, чтобы настраиваться на свой прокат, несколько часов просидел с Эдом в темноте, без умолку треща всякие глупости, мешая пафосные мотивационные речи с глупыми шутками и какими-то совершенно непричастными вещами. На следующий день Эдуард был первым в произвольной программе.       Суммы едва баллов хватило на то, чтобы подняться на пьедестал. Нелепая бронза жгла пальцы холодом.       В следующие четыре года были и победы, и поражения, и травмы, но всё шло к одному ― Эдуарду необходимо было урвать своё. Осознание, что на этот самый последний рывок сил может не хватить, нервно пульсировало где-то в области мозга, отвечающей, вероятно, за слабость. Эдуард думал, что такого слова даже не существует в его мире. Оказалось ― ошибался.       «Поклонники обратили внимание на нездоровый вид Вальковского на финале Гран-при…»       «Татьяна Тарасова прокомментировала выступление Эдуарда Вальковского: вяло и небрежно, он может лучше».       «В интернете активно обсуждают последние прокаты действующего чемпиона мира по фигурному катанию на коньках».       Если так пойдёт и дальше ― олимпийского золота ему не видать. Голая, бьющая наотмашь правда. Но даже если ему, в его нынешнем состоянии, и удастся выиграть ― может быть, чудом, может быть, за счёт оплошностей соперников, то разве нужна такая победа? Чего будет стоить медаль, полученная такой ценой? Эдуард не хотел доползать до своего финиша на коленях, он хотел выйти ― и разорвать. ***       Акимов посмотрел на него, как на душевнобольного. Но Эдуард стоял на своём железно. Он наконец-то нашёл того, кто точно смог бы вдохнуть в него новые силы, он это чувствовал всем своим существом.       Он знал, что обратиться за помощью к Андрею было заведомо хорошей идеей. Этот сумасшедший экстраверт состоял в приятельских отношениях с доброй половиной всех людей, как-либо причастных к фигурному катанию, ещё с третью если не общался, то хотя бы был знаком лично, а до оставшихся мог докопаться через знакомых и знакомых знакомых. Не человек ― ходячий телефонный справочник. Поэтому Эдуард совершенно не удивился, когда Андрей, едва выслушав его пожелания, подобрал кандидатуру. И… что ж, он действительно надеялся на помощь, но, сказать по правде, в глубине его души засело тревожное чувство заведомого разочарования. Однако, когда Андрей открыл ноутбук и включил ролик, то, что он увидел… Андрей с довольной лыбой наблюдал за тем, как загораются глаза друга.       Фигурист на видео порхал надо льдом. Эд готов бы поклясться, что никогда в жизни не видел ничего подобного. Хореографические элементы вспыхивали так внезапно, что каждый из них ломал что-то в голове, но при этом общая картина складывалась легко и гармонично, прыжки и вращения не прерывали хореографию, а незаметно вписывались в неё, и создавалось впечатление, будто не вся программа складывается вокруг технических элементов, а технические элементы идут в комплекте с танцем словно невзначай. Всё, от выбора музыки до финальной позы взорвало что-то внутри. Фигурист, исполняющий программу, не владел элементами «ультра-си», Эдуард даже не знал ни его имени, ни лица, но его скольжение, владение коньком и своим телом было на уровне, которым мог похвастаться далеко не каждый спортсмен из мирового топа.       ― Анатолий Савеленко, ― с готовностью ответил Андрей на немой вопрос и, промотав видео до конца, указал на человека, сидящего в «кисс энд край» рядом со спортсменом и его тренером. ― Помнишь его?       Эдуард нахмурился и помотал головой. Он рассматривал хореографа с удивлением ― увиденное сильно расходилось с его ожиданиями. Молодой человек, едва ли сильно старше его самого, с обычным, ничем не запоминающимся лицом, русыми, блёклыми волосами, собранными в короткий хвост, чуть болезненным румянцем на щеках и сплетёнными в замок пальцами. Он рассеянно улыбнулся оценкам, на щеках проступили ямочки. Эд совершенно его не помнил.       ― Ну, он катался с нами, когда мы только начинали, ― подсказал Андрей. ― Был в сборной, пару раз поднимался в десятку на Европе и мире, потом не заладилось, а потом мы вышли из юниоров, он перестал отбираться на международные старты и вскоре завершил карьеру. Он сам себе хореографию всегда ставил. Талантище.       Эдуард это и сам видел. Такое бывает ― техника не получается, сколько ни бейся, но компоненты на уровне, за которым не угнаться. И средний спортсмен может оказаться гениальным хореографом. Вот только… почему он не работает с фигуристами высокого уровня? Неужели его до сих пор никто не разглядел?       ― Он чудаковат, ― улыбается Андрей. ― Но вы поладите.       Хотелось бы верить. Верить получается с трудом, потому что на следующий день Акимов приходит к нему с мрачным лицом.       ― Он отказался.       Сначала Эдуард даже не понял. Отказался? Работать с ним? Потом вспомнил слова Андрея про чудаковатость. Сдаваться вообще было не в его правилах, но дальнейшие переговоры, которые пытался организовать штаб, ни к чему не привели. На горизонте маячили национальные, Эдуард тренировался, как обычно, когда его что-то тревожит ― в режиме на грани износа, несмотря на все увещевания тренера «не укатываться». Мысль в голове застряла прочно и вылезать не желала. Так подошёл конец декабря.       Эдуард хотел поговорить с Савеленко лично, с глазу на глаз. Может быть не признать, что считает его своей последней надеждой на спасение карьеры, но хотя бы донести, что нуждается в его помощи. Чемпионат страны предоставил такую возможность. Эдуард знал, что Савеленко сопровождает на соревнования одного своего подопечного, и, несмотря на не бросающуюся в глаза внешность, выцепил его взглядом в толпе заселявшихся в отель мгновенно ― ещё бы, ведь он не по одному разу пересмотрел, кажется, все имеющиеся на просторах интернета записи его хореографий, включая прокаты самого Анатолия.       Эдуард подловил момент, когда все были либо на тренировках, либо отсыпались перед стартами, либо ушли гулять по городу. Когда он, решив обойтись без формальностей, буквально зажал Савеленко в безлюдном коридоре отеля, тот сначала испуганно вытаращился на него, смешно хлопая глазами и сжавшись в комочек, но быстро понял, что нужно Эдуарду и, сконфуженно улыбнувшись, сам предложил пойти куда-нибудь и обсудить всё за ужином.       ― Видишь ли, ― Анатолий склоняет голову к плечу, глядит извиняющимся, но прямым и ясным взглядом. ― Ты мне не интересен.       И у Эдуарда что-то с треском лопается внутри ― кажется, мир. Он не сразу осознаёт смысл слов, ему всё ещё кажется, что Савеленко просто боится браться за работу с таким, как он. Он уже открывает рот, чтобы возразить, но затем медленно закрывает. Они молча смотрят друг на друга. В лице Анатолия светится что-то, чего не видно через монитор, он спокоен и твёрд, и Эдуард впервые за долгое время чувствует себя настолько беспомощным. Под взглядом этого человека он мигом теряет все свои амбиции и требования, ему хочется топать ногами и кричать, как капризному ребёнку.       Анатолий ― мастер, создающий шедевры. Он выворачивает нутро наизнанку, он вдыхает новую жизнь даже в самые в буквальном смысле заезженные композиции. Каждым отточенным штрихом, каждым мазком кисти он совершает невозможное. Его образы уникальны. С Эдуардом мечтают поработать десятки специалистов. А этот художник, скрывающийся в тени, находит его… скучным? Эдуард всегда мало внимания уделял чужому мнению, но этот удар пережить вдруг оказывается слишком, слишком трудно. Из него словно выбили весь воздух. В нём никто никогда не сомневался, он горел на своей вершине, находясь там полноправно, всевластно. Один раз в жизни ему потребовалась рука, на которую можно опереться. Один раз в жизни он попросил помощи. Чего он не ждал ― так это отказа, данного так просто и уверенно, одним словом ― неинтересен. Анатолий объяснил, вежливо, всё так же скромно улыбаясь: он работает со спортсменами, у которых есть тяга к творчеству, заглушающая тягу к титулам. Все фигуристы ― творцы, но те, кто в списке лучших, не могут рисковать своим положением ради экспериментов. Меньше, чем через два месяца ― Олимпийские игры, а Эдуард ― главный их фаворит. Менять подход к катанию сейчас ― значит ставить под угрозу технику, а это недопустимый риск. А иначе Анатолий не работает ― он рискует всегда. Едва ли Эдуард готов к этому, поэтому брать такую ответственность… Может быть в межсезонье, после Игр, может быть…       Вздрагивают вены на сжатых кулаках. Когда-то потом будет поздно. Нужно здесь и сейчас.       Чуть спал шок, и кипучая обида вспыхнула, сжирая и чувство опустошения, и неозвученные глупые истерики. Сейчас он просто не мог встать и уйти, оставить всё как есть и выбросить из головы свою одержимость. Одержимость? Нет, он не был одержим до этого момента. Теперь ― да. Не открыт к творчеству? Не готов к риску? Что ж, тогда смотри.       Позади уже была короткая программа, Эдуард выиграл её со значительным запасом в баллах. Завтра ― произвольная. И если Савеленко не верит…       ― Смотри на меня.       Анатолий проводил его долгим удивлённым взглядом широко распахнутых глаз. ***       ― На лёд для исполнения произвольной программы приглашается Эдуард Вальковский, Санкт-Петербург. Место после короткой программы ― первое.       Кончики пальцев покалывало от напряжения и предвкушения, Эдуард не помнил, когда в последний раз был настолько взбудораженным перед прокатом. Необходимость доказать свою исключительность ― не то кому-то, не то самому себе, такая ребяческая, но для Эда ― дело жизни. Перед тем, как выйти на лёд, он заметил Анатолия. Он всё-таки не ушёл вместе со своим учеником, а остался до конца ― у Эда, как текущего лидера, был последний стартовый номер. Эдуард поймал его взгляд, надавил своим, решительным и хлёстким ― Анатолий выдержал, не отвёл глаза. Будет смотреть ― понял Эдуард. Нервная дрожь унялась, уступая место готовности ворваться в бой на полной скорости.       Очертив на льду спираль, он не спеша подъехал к центру арены. Принял стартовую позу, и все звуки оборвались на короткое мгновение, прежде чем зазвучала музыка. Осточертевшая до скрипа зубов, уже сейчас, когда от долгого сезона едва прошла лишь половина. Эдуард закрыл глаза. Сегодня нужно было победить не соперников, и не себя, а её. Музыку. Ни к чему не обязывающую, пустую, ненужную ему. Её выбирали без его мнения ― потому что у него уже не было своего мнения. Да никто никогда и не говорил ему ― выбирай, делай, что хочешь, делай, как чувствуешь. Последнее слово всегда за тренером, спортсмен вылеплен его руками, его мнениями.       Прозвенели первые аккорды, Эдуард сделал шаг, прощупывая лёд. Пошло мягко. Это всё неправда. Мнение у него своё было, и интерпретация своя была тоже, просто он никогда её не доставал откуда-то из глубины сердца, или души, или где там у человека рождаются чувства. А сейчас оно вырвалось само, возмущённое дерзким обвинением в неспособности поставить на кон свои амбиции ради нескольких минут полёта. Он слишком устал, чтобы продолжать идти по накатанной.       ― Эдя! Ты что делаешь?! ― услышал гневный окрик Акимова, проезжая у бортика. Закрыл глаза и вкрутился наощупь ― во флип вместо лутца. Выехал аккуратно под овации публики.       В его заявке в произвольной программе стояло пять четверных прыжков. Правила разрешали повторять дважды только один. Прыгнуть тяжелый для Эда флип в начале ― означало дать себе возможность пойти на шесть четверных вместо пяти ― заменить один из тулупов на более дорогостоящий лутц, перестроить на ходу всю программу и действовать не по плану, а по ситуации. Могло не получиться. Могло провалиться «от» и «до». Да, Эдуард устал настолько, что не чувствовал страха. Раз никак не получалось проколоть ненавистный пузырь опустошения, нужно было использовать его в своих целях. Закрыться в нём от всех внешних звуков, кроме музыки. Перестать слушать хруст льда, рассчитывая миллиметры, и начать слушать своё тело.       Сальхов вышел с недокрутом, немного не хватило места, бортик промелькнул опасно близко. Эд забыл об этом через секунду. Поменял местами элементы в хореографии, просто потому что ему казалось, что так ― лучше. В тишину прорвались не столько аплодисменты, сколько нервные вскрики публики на каскаде, лутц-тулуп вышел чистым, лёгким. Эд буквально чувствовал на себе недоумевающие взгляды, но они не прожигали, потому что его защищали стенки его пузыря. Мутное пространство постепенно светлело, музыка, известная наизусть от первой до последней ноты уже не давила на уши, и Эдуард почти перестал включать себя в неё насильно. Вывернутая наизнанку хореография пошла охотнее, вращение, вытащенное из конца программы в середину закрутилось легко, вытянулось в неожиданный бильман. Аксель вспорхнул бабочкой, по залу промчался сдавленный вдох. Зато лутц-риттбергер во второй половине программы Эдуард выехал каким-то чудом, на сумасшедшей мышечной силе ― но выехал.       Как там говорят? Чтобы люди поверили в тебя, нужно сначала поверить в себя самому? Эдуард стиснул зубы. Ну смотри же, смотри, как я могу верить и чувствовать. Всё есть, не хватает только одного ― чтобы ты поверил и почувствовал в ответ. Поэтому смотри, не отрываясь смотри. Не хочешь открыть дверь ― я сам её распахну, снесу с петель, если потребуется!       Плотный грязный пузырь совсем очистился, засверкал, прозрачный, словно аквариум. Золотой рыбкой в аквариуме был он сам. И он больше не ехал в слепом тумане, стенки пузыря блестели как чистый хрусталь льда, по-прежнему храня его от пожара, который поджидал там, за калиткой катка. Музыка уже не казалась столь надоевшей, она заиграла по-новому тогда, когда Эдуард попытался её прочувствовать ― впервые ― по-настоящему.       Собрав остатки сил, пошёл на заход и не столько слухом, сколько кожей почувствовал, как вышедший из себя Акимов закричал: «Не смей!» Четверной риттбергер в самом конце программы для кого угодно мог посчитаться сущим безумием, Эдуард влетел в него удачно и докрутил последние миллиметры оборота за мгновение до того, как конёк всадился в лёд, поднимая снежные брызги. На выезде опасно зашатало, не помог даже степ-аут ― пришлось подставить руку, но удержаться на ногах любой ценой.       На дорожке ― той самой, на которой обидно споткнулся в прошлый раз ― пошёл в разгон. Все прыжковые элементы были уже позади, и набрать скорость, бросая в неё все тщательно распределяемые до этого ресурсы оказалось опьяняюще приятно. Сохранить чуть-чуть воздуха на последнее вращение ― и застыть в финальной позе, сам не веря тому, что только что натворил. Он шёл на лёд с воинственной решимостью, а закончил в детском, совершенном, чистом восторге. ***       ― Ты не можешь творить то, что тебе заблагорассудится!!! Это большой спорт, и здесь есть свои правила!       ― Тогда я уйду из большого спорта.       Акимов захлебнулся воздухом, проглотив вместе с ним все громкие истеричные возмущения. Эдуард про себя удивился тому, как легко удалось озвучить мысли, которые он гнал от себя несколько лет. Он был совершенно спокоен. Потому что уже принял решение.       Баллы не блистали ни технической, ни компонентной оценкой, он много потерял на своей импровизации, но отрыва в короткой программе хватило, чтобы стать первым.       Когда чемпион и его тренер, долго о чём-то шептавшиеся наедине, наконец вышли к прессе, все вопросы застыли, так и не сорвавшись. Эдуард поднял руку.       ― Я ухожу из своего тренерского штаба.       Повисла тишина. Эдуард улыбался уголком рта, глядя прямо в камеры. Вот так, одним махом отрезать себе путь к отступлению. Правила не запрещали тренироваться самому, без наставника, а Эдуард был уже достаточно опытным спортсменом, чтобы поставить себе технику самостоятельно. Про такой ли риск говорил Толя? Едва ли. Эдуард одним махом дал контраргумент на все его «но». Кто теперь скажет, что он держится за свои титулы так, что не может рисковать в мелочах. Он может и хочет рисковать, потому что хочет продолжать кататься, а не сгореть в одночасье и упасть сморщенной обугленной спичкой, ни на что больше не годной.       Людская масса отмерла, всколыхнулась, шепотки разлетелись по толпе, собравшейся вокруг него, а затем пронеслись, казалось, по всей арене, и дальше ― за её пределы, в сеть, на новостные сайты, на федеральные каналы. Можно было с уверенностью сказать, что уже прямо сейчас стучат по клавиатуре ненасытные журналисты, слепляют на ходу сотни статей, делают прогнозы на предстоящие Игры с поправкой ― Вальковский, кажется, свихнулся: вычёркиваем. Эдуард слушал этот нарастающий с каждой секундой гул с плохо скрываемым удовлетворением, ему хотелось зажмуриться и довольно замурчать.       В разразившейся криками толпе, за расталкивающими друг друга микрофонами и камерами Эдуард увидел Савеленко. Он стоял чуть поодаль и смотрел на него обеспокоенно. Вопрос застыл в глазах, и Эду не надо было его слышать, чтобы понять, о чём он. Он кивнул едва заметно и усмехнулся. Всё это представление ― для тебя одного.       Анатолий прикрыл глаза ладонью ― Эдуард успел заметить скользнувшую по губам улыбку. Он остался невозмутимым внешне, но внутри всё вытянулось в радостно звенящую струну. Заветная дверь приоткрылась и, кажется, Эдуард даже получил приглашение в неё войти. Там, за ней ― его финишная прямая. А может и ― кто знает! ― начало нового пути.