По ниткам

      По ниткам собираем пазл,       Мы Арахну все благословим.       И злой судьбы нам рок       Был предрешён.             

***

— Господи, я так и знала, что тот салат был не свежим. — Нормальный салат, это ты привереда и неженка. — Разве твои персонажи не страдают от слабого желудка? Ты должна меня понимать, если пишешь о таких. — Я пишу только о тех, кого понимаю, Ви, — Глубокомысленно изрекла я под недовольное пыхтение сестры, не сумевшей нормально уместиться на заднем сиденье моей старой нежной Тойоты, родной мне ещё с шестнадцати, когда родители гордо вручили мне ключи от неё. Салон тёплого бежевого оттенка был безнадежно испачкан уже семь лет, отец с матерью умерли три года назад, а сестра, раздражённая любыми вещами, если они ей не нравились, жила со мной уже несколько месяцев, прыгая от одних родственников к другим. В начале своего жизненного пути мне пришлось вынужденно переехать в старый дом нашего детства, где остались воспоминания о бабушке, теплый запах пирогов и половина потраченных денег с наследства от покойного дедушки. О нём приходилось после одного инцидента говорить совершенно тихо, только шёпотом или совсем молчать; после того случая мы почти перестали приезжать к родителям папы, а потом даже праздники стали недостаточным поводом для этого. Мама называла бабулю сумасшедшей старухой, хотя мы с сестрой сохранили в своём сердце только самые родные воспоминания о ней, но дедушка нам запомнился только своими странными историями о фольклоре и греческой мифологии. Он преподавал литературу и язычество, поэтому в моей голове самыми яркими вспышками с ним были именно старые вечера у камина, пока он своим спокойным голосом рассказывал о Зевсе, Афине и Арахне. У меня это перемешивалось в очаровательной круговорот сказки, хотя сам он утверждал, что всё не так просто: мол, в каждом мифе имеется капля и море скрытного посыла. Это меня не интересовало, что тогда, что сейчас. Но дедуля умер и забрал с собой веру в сказки, оставив лишь наследство и твёрдую веру в худшее. — В такую глушь едем, — продолжала жаловаться Виоллета, не способная заснуть в машине. Она обнимала мангово-желтую подушку, привезенную со своего последнего места жительства. Порой меня обижало то, что некоторые наши дяди и тёти просто кидали Ви, направо-налево, как изрядно надоевшую игрушку. — Там точно ни интернета, ни парней красивых. Даже одежды нормальной... — Почему ты такая пессимистка? Это милая деревня, почти что пригород, можно сказать, только без особняков и с дружелюбными приземленными людьми. Там ты сможешь закончить свою учебу, а я — книгу. Только у меня одна просьба: будь вежливой с соседями. Возможно, стоит отправить им какой-нибудь миленький презент, вроде выпечки или цветов. Деревенские люди любят цветы... — Ты хочешь закосплеить Бри из «Отчаянных домохозяек»? С твоими тёмными волосами тебе это не удастся, — Всё также тоскливо заметила Виолетта. — Хотя с таким же успехом, ты полностью подходишь под Габи. — Я что, похожа на жгучую брюнетку, жертву педофила и жену горячего усатого мужчины? — Скорее на нахальную девушку, которая вечно считает, что только она одна права, а все остальные в округе — идиоты. — Ага, конечно... Только давай так говорить лишь друг с другом, Оки? Без соседей. Ты же не хочешь настроить их против себя, да? Вот — Для того, чтобы настроить их против себя, мне стоит лишь запеть: «Ноэль и Идмон тили-тили, целуются на дереве!». Вся его семья возненавидет меня. — Он хороший парень, не обижай его, — Укорила я сестру, хотя у самой в глазах помутилось то ли от воспоминаний, то ли от слёз, кольнувших глаза. С Идмоном мы были знакомы с самого детства, когда я приезжала к бабушке (он же там жил), каждое утро наперегонки прыгали на свои велосипеды и неслись в лесную чащу, где срывали ягоды и ели их, наслаждаясь запахами природы; мы валялись до самого вечера и разговаривали, или попросту дурачились друг с другом, иногда приходя с друзьями. Наши младшие сёстры таскались за нами, поэтому мы спустя несколько месяцев нашли себе уютное личное местечко и оборудовали его, чтобы там можно было комфортно проводить время. Идмон был хорошим, добрым, честным и... Влюблённым в меня с двенадцати лет, когда гормоны сильнее всего скачут. Не совру, если скажу, что отвечала на его притязания лишь из дружеского долга и собственного незнания. Потом, как я уже заметила, нам пришлось навсегда покинуть деревню. До этого самого дня.       Даже представить боюсь, как на моё возвращение отреагирует некогда влюблённый мальчишка. — Хороший парень, который как-то раз меня шлёпнул. Эй, это было больно! Не смейся. — Так вы же сами на это чёртово дерево забрались, — Усмехнулась я, вытирая постсмеховые слёзы левой рукой. —Вот он и разозлился. Пока вы с Ави слезали, все яблоки попадали. — Неправда! Так... Парочка. Ну, может дюжина. — Да? А его родители кричали и ругали нас двоих так, будто вы уничтожили всю плантацию. — Им лишь бы покричать, — Обиженно надулась Ви, устраивая свою щёку на уголок подушки и вытянув свои длинные загорелые ноги на сиденье. — Интересно, они тоже умерли или ещё живы? — Слушай, можем мы немножко отойти от темы мёртвых, и остановиться вон у того хорошенького кафе? — Предложила я, не желая развивать эту тему. Мистер и Миссис Майброри мне нравились, поэтому я не хотела даже думать о их смерти. — Уверена, там найдется твоё любимое мороженое с лимоном. — Ну... Только если с лимоном, — Сдалась Виолетта, а я взглянула на время. Ехать ещё около двух часов, маленькая остановка не повредит.             

***

      К дому мы подъехали только под вечер, поэтому на улицах деревеньки никого заметить нельзя было: к этому времени все возвращались к себе на ужин, отдых и сон. Маленькое, двухэтажное жилище, с красными наружными стенами и темной крышей, которая слегка подкосилась, точно нога сломанной цапли — это уже мои литературные умозаключения. Крыльцо высилось, а старая собачья будка вновь расстроила моё израненное муками сердце: Робби был хорошим псом, умер достойно, исчезнув в лесу, где его тело нашли лишь по частям, как шептались дети на площадках. Бред, конечно, хотя я не могла это подтвердить фактом; тело я тоже не видела. Ну хватит о грустном. Аккуратными шагами — пытаюсь не угодить в слякоть из земли и дождевой воды своими каблуками — направляюсь в сторону дома с коробкой наперевес, пока Виоллета вяло плетётся, держа свой чемодан за длинную ручку, и отбивая ногами непонятный мотивчик. Взглянув на её ноги в более удобной обувке, я потеряла равновесие и зацепилась каблуком за корень, отчаянно потянув за собой коробку и внутренне готовясь к боли и грязной одежде, но нет. Земля была на расстоянии, сестра за спиной, а на моей спине — чьи-то руки, помогающие держаться прямо. Неосознанно я зажмурилась во время своего падения, поэтому не сразу увидела своего спасителя. Открыла глаза — столкнулась с зелёными. — Ноэ? — Мон?       Несколько секунд — это были даже не секунды, хрупкие мгновения краткого спокойствия, не знающего, что за западня таится в глубине будущего — мы глядели друг на друга, впитывая старые детские черты, прослеживающиеся в повзрослевших лицах. Это был и мой Идмон — и не мой. Незнакомец-знакомец. Если бы в нашей жизни было возможно снять лицо с человека и надеть на себя, я бы подумала, что так и произошло с ним, но нет. Выражение его лица было незнакомым, но оно само — самым родным и запоминающимся: округлые зелёные глаза, тонкий нос, на кончике которого остался шрам от удара об дерево, слишком редкая растительность на лице, сохранившая эффект детства, и губы, изогнутые в уютной улыбке. Это был мой Идмон. — Я так рада видеть тебя, — Неловко заметила я, вдруг сконфуженно вспомнив, что мы не виделись более пяти лет. Большой срок. Слишком большой для нашей старой дружбы. — Ты совсем не изменился. — Да и ты тоже.       Он помог мне встать на ноги ровно, наши ладони соприкасались на коробке, и на меня пахнуло мятой с привкусом арбузной жвачки. Он не жевал, просто таким был его аромат, знакомый яблочными нотками, пока его глаза были слегка прикрыты мокрой чёлкой; рука по привычке потянулась убрать её, и я едва не выронила коробку с вещами. Идмон быстро подхватил её, почти не вздрогнув, только его скулу слабо дёрнулась. Со стороны мы, должно быть, выглядели безумно эффектно: оба темноволосые, высокие, стройные и с совершенно глупейшими улыбками на лице. Деревенские олухи, как назвала бы моя дражайшая мамочка. — Спасибо за спасение меня и моих вещей, Мон, — Я попыталась вернуть вышеупомянутых обратно, но Идмон резво вцепился в них, отходя к дому спиной. — Ага. И теперь я просто обязан вернуть их в дом. Вы на грядущее лето или по причинам? — По причинам, — Быстро ответила Ви, пока я пыталась вытащить каблуки из кучки грязи и непонятной слизи, по виду напоминающую помет крыс. Отличное начало... — Это же великолепно! Хочешь с Ави поболтать? Вы в детстве немало нашей крови выпили, так что думаю она готова поделиться с тобой своими новыми победами, — Предложил тем временем Идмон, когда я уже разобралась с обувью и лужей, а моя сестра радостно взвизгнула и, оставив чемодан на крыльце, побежала в соседний домишко, практически такой же, только более облагороженный. — Девочки, — Ухмылка друга была самой коварной. — Готовы последнюю обувь потерять, лишь бы всласть поговорить. — Что за сексистские стереотипы, — Слабо вякнула я, отчаянно зевая и заваливаясь на заборчики крыльца, деревянные концы впивались в область солнечного сплетения, но мне было всё равно. — Хех, просто... Хэй, Ноэль, ты в норме? Ты прости, если тебе плохо из-за этого... Просто думал, смешно будет... Тебя тошнит? Ты что, беременна? — Ты совсем уже? — Вскинулась я резко от глупости подобного вопроса и ударилась лбом о кормушку для птиц, висевшую прямо над головой. — Да, твою!... — Чёрт! Прости, это моя вина. Давай сейчас зайдём в дом, и ты приляжешь, а я занесу вещи в дом. Это же я виноват, должен теперь заслужить прощения. — Успокойся, товарищ, — Слабо воспротивилась я, пока он вытаскивал ключ из под уличного коврика — древняя традиция всей деревни, прятаться же не от кого — и открывал им дверь. — Я не хрупкое деревце бонсай, чтобы таскать меня на руках, — Возмутилась, когда он попытался взять меня на свои ладони. Я, конечно, устала, но стоять и ходить на своих собственных ещё вполне способна. — Прости, — Вновь извинился он, сбивчиво проглатывая гласные. Его греческие корни угадывались лишь в лёгком акценте и знании мифологии, меня это всегда забавляло. Сейчас же у него ещё, как в детстве, покраснели самые мочки ушей, шея налилась краснотой, пока пальцы возились друг с другом, продолжая держать коробку. — Ты же знаешь, что мне непривычно в первые минуты с тобой.       Я уже хотела пошутить, но решила, что не стоит — станет лишь хуже. Признание сделало трещину, разлука оставила паутинку из нескольких, а сейчас несколько неловко оброненных слов могут разбить всё это на осколки, разорвать, как последнюю нитку прошлого, где всё было хорошо. Вместо этого я лишь улыбнулась и вошла вместе с ним в дом, планируя перекрасить прихожую в кремовый, на входе поставить не зелёный коврик, а белый. — Останешься на чай или родители ждут дома? — Кхм... Не знаю, как тебе даже сказать, — Его голос с дружелюбно-смущенного перешёл на хриплый, с болью. Я насторожилась. В глуши леса слышались животные, ветер шумел листьями. — Мои родители умерли. Сначала папа в лесу исчез. Потом мама ушла его искать, так и не вернулись. Оба. Ни следа, ни останков. — Это ужасно, — Я прикрыла рот рукой, чувствуя, как недавно съеденный гамбургер и выпитый молочный коктейль поднимаются по пищеводу обратно на выход. Захотелось заплакать, в носу щипало. — Вдруг это был маньяк? Никто потом не пропадал? — Пропали несколько, да только что с этого? В нашей глухомани найти маньяка — всё равно, что узнать от кого собака потяжелела. — Боже, мне так жаль, Идмон. Это действительно безумно трагично. Надеюсь, ты смог их похоронить? — Конечно. Родители всё-таки. Без тел, но родители... Ну, не будем о грустном. Что, чай хотела предложить? Ну, давай, хозяюшка. Учись включать деревенскую плиту, иначе с голоду помрёшь.             

***

      Бледная женщина возвела руки к небу; когтистые лапы оканчивались длинными изогнутыми, подобно клыкам, ногтями, морщины покрывали всю ладонь, волдыри лопались на коже, а суставы хрустели при каждом движении. Нагая, в одном тёмном плаще, подобно лунному мотыльку, женщина приоткрыла своё тело, мерцающее белизной, коснулась своего живота, пока по её телу заползли пауки, чёрные и маленькие, спешащие поселиться в тех, кто пришёл в эту ночь; хорошие самки и самец, способные продвинуть её волю, они станут прекрасным пополнением коллекции, её послушными зверушками. Паук, самый крупный, забрался в рот одной из девушек, та слабо затрепетала, но не проснулась. Женщина довольно улыбнулась, в оскале блеснули заострённые зубы, гнилые пеньки старых и мелкие провалы дёсен. — Идите, дети мои... Идите и отомстите за мать! Оставьте свой след в каждом доме, завладейте каждым разумом и приведите их ко мне, дети мои! Несите мою волю и раскройте все их тайны...       Женщина пронзительно вскричала, точно раненная орлица, пока из её тела вырывались сотни и тысячи пауков, следующих по путям своих собратьев; самки и самец наполнились ими, их внутренний свет затмила тьма, а глаза раскрылись, став совершенно бледными. Одна из девушек гортанно вскрикнула, окончательно проснувшись, и попыталась сбросить с себя пауков; глупая, она даже не представляла, что эти маленькие обжоры могут устроить жертве, пытающейся выпутаться из паутины. Так она только привлекла внимание пауков, заставив их наброситься на себя. — Восстаньте, отомстите, убейте за меня!       В тело девушки впились тысячи пауков, паутина рухнула, кокон разломался, пришло время трапезы, и женщина в плаще была благородна кровавым богам, подарившим ей этот славный ужин.