Другая семья вурдалака

Больше всего Алина любила воскресенья. И не только потому, что в этот день она хоть изредка, но включала режим «тюленя», устраивая полнейший Netflix and chill, все дело было в утреннем пробуждении. После того, как у них с Александром появились дети, времени на взаимную нежность оставалось все меньше. Современный темп жизни выкачивал из жителей мегаполиса, даже вампиров, все соки. Они постоянно куда-то опаздывали, спешили, ездили за покупками, забирали мелкую Кэт с занятий по фехтованию, везли в школу, или наоборот, готовили ужин, спорили, смеялись, выгуливали собаку, а в конце дня – падали на кровать и мгновенно проваливались в сон. Но в воскресенье все было иначе. Оззи, дружелюбным лабрадором темно-шоколадного окраса, утром всегда занимался кто-то из старших детей. В основном, Макс. Конечно, это ему не сильно нравилось, но, после того, как парню стукнуло пятнадцать, ему вообще мало что нравилось, поэтому, никто из семьи уже практически не обращал внимание на то, как Макс изображает жертву, тяжело вздыхает, пристёгивая поводок виляющему хвостом, всегда радостному, Оззи. Услышав, как щёлкнул замок входной двери, оповещающий о том, что Макс и Оззи отправились гулять, Алина перевернулась на другой бок, зевнула, и сладко потянулась. Февраль медленно отступал, сквозь неплотно зашторенное окно в комнату проникал сизый утренний свет, типичная питерская серость во всей красе. Никакая шумоизоляция не могла перебить дребезжание трамвайных путей под окном, но за последние десять лет, проведенные на Куйбышева, этот звук превратился в ещё одну мелодию, слагающую городскую симфонию Петербурга. Руневский лежал на спине, и глядя на мужа, Алина каждый раз удивлялась, как ему удается оставаться таким сдержанно-величественным даже во сне. Тонкие губы были крепко сжаты, в остальном – полная безмятежность, длинные ресницы отбрасывали тени, слегка дрожали. И что ему снится? Точно кошка, Алина, ластясь, опустила голову на грудь мужчины и обняла его. Не хотелось будить, но, в то же время, хотелось. Потому что любить его она желала гораздо сильнее, чем выспаться, и, пусть, лишь раз за всю неделю. — Доброе утро, Алина Сергеевна, — не открывая глаз, пробормотал Руневский. Запустив в мягкие волосы супруги, которые так приятно щекотали его щёку, пальцы, улыбнулся. — Разбудила? — извиняющееся прошептала Алина. Оставляя дорожку практически невесомых, нежных, как пёрышко, поцелуев на его лице, хихикнула: — Простишь меня, надеюсь? Тем временем ее быстрые, тонкие пальчики уже спешили все ниже, каждым прикосновением своим, окончательно пробуждая Руневского ото сна. Приподнявшись, он навис над своей очаровательной женушкой, прижавшись к ней под одеялом. Алина взвизгнула, потому что всегда боялась щекотки, а губы Александра, ласкающие шею, каждый раз заставляли ее восторженно трепетать. Безрассудство и любовь. В такие минуты, пожалуй, они были счастливы. Совершенно безоговорочно счастливы. Игривая возня очень быстро сменилась возбуждённым шепотом, обжигающим кожу, дыханием, поцелуями, что становились все глубже, настойчивее. И, вот, в тот момент, когда Руневский уже практически был готов разорвать целомудренную пижаму замужней женщины, пополам, пытаясь стащить с Алины шорты, дверь в их комнату со скрипом отворилась. Мелкая Кэт, растрёпанная после сна, стояла на пороге, воинственно сжимая в руке детскую рапиру: — Пап, ты обещал, что сегодня мы пойдём в кино, — сделав несколько до конца нескладных, но вполне уверенных, выпадов со своим оружием, девочка улыбнулась: — Смотрите, как я теперь умею! Алина закатила глаза, выбралась из под мужа, и натянула одеяло до подбородка: — В кино, значит? Девочки в их семье были больше похожи на отца. Мелкая Кэт, например, даже улыбалась, как Руневский, вальяжно, слегка приподнимая уголки губ. — Катерина Александровна, — начал мужчина, — Вы почему до сих пор не одеты? Босая, в пижаме, с волосами, больше напоминающими воронье гнездо, младшая дочь Руневских, совершенно не походила на потомственную аристократку. А, вот, на очаровательную анархистку — вполне. Пока Катерина Александровна пристыженно опустила глаза, гадая, что же ей ответить, из-за спины младшей сестры, возникла тонкая фигура Софии. Как только девушка появилась в комнате, Руневский расплылся в улыбке. Такой теплой, счастливой улыбке, что Алина даже почувствовала небольшой укол ревности. В конце концов, Александр никогда и не скрывал, не умел скрывать, кто из детей имеет над ним полную безраздельную власть. Хотя, разумеется, клялся, что всех своих отпрысков любит одинаково сильно. Но Алина знала, что только Софи, эта исконно папина дочка, с которой у неё самой гораздо меньше общего, чем, скажем, с Максом, теперь является владычицей сердца ее мужа. — Что вы в темноте валяетесь? — по-хозяйски раздвинув шторы, Софи впустила в комнату весь возможный утренний свет. Улыбнулась отцу, поставила на подоконник чашку с теплой кровью, и швырнула подушкой, валяющейся на кресле, в мелкую Кэт. Женская конкуренция в выходные дни, когда Руневский проводил время с семьёй, достигала своего апогея. София смотрела на мир сквозь призму взглядов отца, но характером, скорее, больше пошла в мать. Худощавая, острая, но, вместе с тем, такая изящная, что совершенно не вязалось с образом четырнадцатилетнего подростка. Она напоминала эльфа с горящими зелёными глазами, любознательного и хитрого эльфа. Подушечный бой, объявленной Софией оскорбил мушкетёрскую честь Катерины, и очень скоро, то, что началось, как безобидная шутка, превратилось в драку. Макс вернулся с прогулки с Оззи как раз в тот момент, когда мелкая Кэт уже начинала злиться. Увидев брата, она, естественно, разнылась, так как знала, что он всегда принимает ее сторону. — Соня, ты запарила уже! — прикрикнул Макс на сестру, когда мелкая Кэт со слезами вцепилась в него: — Хватит ее кошмарить! Это выражение, сорвавшееся с губ сына, нанесло Руневскому практически личное оскорбление. Потому что любого рода жаргонизмы были ему отвратительны. Бросив на Макса короткий взгляд, полный неодобрения, он с мученическим стоном накрыл лицо одеялом как раз в тот момент, когда Оззи, которому ещё не вымыли лапы после прогулки, запрыгнул на хозяйскую кровать. Именно так Алина поняла, что пора готовить завтрак. Под звуки местной радиостанции, что казалось, взращённой на стриминговых сервисах, Софие, жутко старомодной привычкой, она взбивала яйца, резала фрукты, отгоняла собаку, пританцовывала, несколько раз прикрикивала на мелкую Кэт, которая уже стащила из фарфоровой вазочки несколько конфет. Всё это время, Макс, высокий, кареглазый, настоящий красавчик, сидел вместе с ней на кухне, и увлеченно с кем-то переписывался. По румянцу, выступившему на его лице, и загадочной улыбке, Алина поняла, что прогресс в отношениях с симпатичной одноклассницей, определённо, есть. Руневский и Софи развалились на диване в гостиной, прижавшись к друг другу, как котята. Беседовали, смеялись, смотрели какой-то только им двоим понятный, документальный фильм, иногда подтрунивая над мелкой Кэт, которая ошивалась рядом. Собрать всех за одним столом в воскресенье, умыть, причесать, поцеловать, пошутить, улыбнуться, выслушать, запретить, или, напротив, разрешить, все это, теперь, спустя столько лет, Руневский и Алина умели и проворачивали с воистину, цирковой, ловкостью. Глядя на детей, что были так похожи на них самих, и одновременно, совершенно не похожи, супруги испытывали много разных чувств. Но одно было совершенно ясно обоим: без своих взрослеющих малышей, они никогда не стали бы по-настоящему счастливыми. После завтрака начались сумасшедшие сборы в кино. Мелкая Кэт носилась по огромному коридору наперегонки с Оззи, в конечном итоге, снесла напольную вазу, которую Руневский привез из Испании. Поскандалили, но недолго, потому, что, вопреки всему, Александр Константинович принадлежал к тому типу чувствительных отцов, которые слишком сильно любят своих дочерей. Макс всеми возможными способами пытался откреститься от совместного времяпровождения с драгоценным семейством, даже сделал вид, что занят чтением, которое ненавидел, но это ему не помогло. Через полтора часа Руневские в полном составе вытряхнулись на улицу, которая, к этому моменту, оделась дневным солнцем, внезапно пробившимся сквозь металлический занавес снежных февральских туч. Споры о выборе фильма, прогулка до кинотеатра, поп-корн и встреча с Юсуповым, несколько часов ужасной, на вкус Александра, экранизации очередной комиксной саги, от которой фанатели дети, все пронеслось, как один миг. На губах Алины играла помада цвета марсалы, осторожно заправив за ухо, выбившийся из прически жены, локон, Руневский произнёс, наклонившись к ней: — Ты очаровательна! И Алина, как и пару столетий тому назад, смутилась, опустив ресницы. Затем улыбнулась своему возлюбленному, взяла его под руку, плотнее прижавшись плечом. Они вышли из кинотеатра, и теперь, оставив детей на Феликса, который повез их к себе, что ему, на правах крестного, приходилось делать время от времени, неспешно прогуливались вдоль Александровского парка. В воздухе уже чувствовалась предвосхищающая весну, свежесть, хотелось пить вино и разговаривать обо всем на свете. Смеясь над очередной саркастичной остротой мужа, Алина, вдруг остановилась, и прижалась к Руневскому губами прямо посреди оживленной аллеи, по которой сновали люди. — Потому что люблю тебя, — опережая его вопрос, ответом, выдохнула, приподнявшись на носочки. В баре через дорогу их уже дожидались Свечников и Дашков, туда теперь и спешили сами Руневские. Минуя пешеходный переход и трамвайные пути, бесконечно влюбленные друг в друга, взялись за руки. Без перчаток. Храня тепло объятий в ладонях, оберегая его внутри, лишь для двоих, сегодня и всегда. Потому что эта любовь никогда не исчезнет.