Путь Робинзона

Дорога сама по себе – сказка: новенький асфальт, ровный и гладкий, мокро-чёрный со свежим сияюще-белым пунктиром разметки. Справа – поле, засеянное какой-то кормовой культурой с редкими жёлтыми цветками. Слева – могучие стволы хмурого хвойного леса. Тяжело покачиваются растопыренные еловые лапы. Старые деревья полны жизни: где-то высоко отбивает звонкую дробь трудяга-дятел, шустрят по ветвям огнехвостые белки, прячется в норе под корнями юркая мышь. Гул проезжающих машин не пугает лесных жителей – они здесь, похоже, очень редки. Для кого сделан ремонт, если у водителей дорога эта, ведущая в полупустую деревеньку, непопулярна? Неясно… В такую погоду, как сейчас, он предпочёл бы находиться в автомобиле. Серые тучи затянули небо, но в малой прорехе впереди – чуть-чуть светлого неба с солнечным игривым лучом: разъяснивается. Перспектива радует, но не отменяет косого ливня, что лупит здесь и сейчас. Он видит мокрый асфальт под ногами и в то же время как будто наблюдает себя идущего – сверху: акварельный расплывающийся сквозь струи дождя силуэт, тонкую длинноногую фигуру, ссутулившуюся под давящим на плечи грузом. – Ты как, музыкант? – гудят над ухом встревожено. И он осознаёт, что его путь ему приснился. Никуда он уже не идёт, а давным-давно лежит в жарко натопленной избе укрытый лоскутным одеялом. Широкая сильная ладонь касается покрытого испариной лба, царапая нежную кожу на висках грубыми мозолями. Неуверенная робкая ласка притворяется попыткой кустарным способом измерить температуру. Он ждёт и прикосновения губ, однако понимает: это ни к чему, жар спал, осталась только слабость. Поначалу он в бреду сбрасывал одеяло, пытался отыскать свою непросохшую коричневую куртку с капюшоном, схватить неподъёмный для больного кофр с музыкальным инструментом и вырваться из душащих его стен, чтобы продолжать свой путь, нести выпавший ему нелёгкий жребий одинокого странника. Теперь же пришло разумное осознание: некуда спешить. Следует отлежаться, набраться сил, избавиться от противно сжимающей то горячими, то ледяными лапами виски и затылок изматывающей головной боли. Может быть, когда ему станет полегче, он вспомнит, кто он такой, куда и для чего шагал по той дороге. – Музыкант, не спишь? Я морса набодяжил из клюквы. Глотни, тебе полезно. Питьё кисло-сладкое, приятно тёплое, согревает горло и заполняет желудок. Зубы лязгают о край эмалированной кружки. Его бьёт озноб, и он чувствует, что сейчас снова провалится в вязкую трясину нездорового сна. Чтобы этого не случилось, он начинает, близоруко щурясь, всматриваться в лицо человека, который так трогательно о нём заботится. Глаза у него – внимательные, добрые, серые, в обрамлении длинных ресниц прячутся под густыми бровями. Русые волосы, рыжеватая густая щетина на подбородке. Плечи по-богатырски широкие, руки ласковые и сильные. Возникает странное ощущение, будто человек ему знаком. Но ведь этого не может быть – да? – Почему ты меня музыкантом называешь? – интересуется он. – А как надо? Ни имени, ни фамилии он так и не может вспомнить. – Зови Робинзоном. – Хм… Это который Крузо? – Да. Он не уверен, читал ли когда-нибудь книгу о человеке, выжившем на необитаемом острове в компании дойных коз, болтливого попугая и дикаря по прозвищу Пятница. Но, по крайней мере, понимает, что это за персонаж, – в отличие от личной информации, которая как будто стёрлась напрочь, культурный багаж общего плана из его памяти никуда не делся. Только книжный герой, хоть и был вынужденно оторван от цивилизации, помнил, кто он и откуда, а он, новый Робинзон в деревенской избе, понятия не имеет, есть ли у него дом и близкие. Ищут его или никому до него дела нет? Так и останется на веки вечные в глуши. Обрастёт косматой бородой – а что, жёсткая поросль на подбородке и у него уже проклюнулась. Научится доить коз, что мекают в сараюшке, и станет хозяину избы незаменимым помощником. Будут жить – не тужить, как два друга-приятеля. Только бы тот не догадался, что тянет к нему Робинзона не по-приятельски вовсе. Любопытно, это всегда так было? То есть… его изначально, ещё до потери памяти, привлекали не девицы-красавицы, а мускулистые небритые добры молодцы?.. Даже если встретил бы кого-то из прошлой жизни… О таком разве спросишь? Спрашивает о другом: – А как тебя звать? – Говорил же, а ты снова запамятовал, эх… Руслан я. – А где твоя Людмила? – неловко шутит Робинзон. Тот вздрагивает, выпускает из рук кружку с остатками морса: жидкость проливается на одеяло, а посудина с грохотом катится по полу. – Вспомнил? Ты что-то вспомнил? – с надеждой восклицает он. – Пушкина, – грустно усмехается Робинзон. – Там чудеса, там леший бродит… – А-а-а, – разочарованно тянет Руслан. Ничего нового – всё тот же культурный багаж, никаких знакомых Людмил. – Тебе после морса никуда не надо? – деликатно напоминает Руслан. Робинзон, завернувшись в одеяло, плетётся справить малую нужду. Туалет вполне городского вида находится в доме, и это его радует. Походы в деревенскую уборную во дворе дались бы ему тяжело. Жаль, что душевой кабины нет. Руслан предлагает растопить баню, но Робинзон отказывается, ссылаясь на жуткую слабость. На самом деле паникует: в бане невозможно скрыть реакцию его пусть и ослабленного, но всё-таки практически здорового молодого организма на обнажённое мужское тело. А спасительное одеяло с собой не прихватишь! Однако проблему с мытьём надо как-то решать, и Руслан оставляет Робинзону тазик с тёплой водой, пару полотенец, чистое бельё и деликатно уходит обхаживать коз, кур и прочую дворовую живность. Робинзон сбрасывает одеяло и старательно протирает кожу сначала мокрым, а затем сухим полотенцем. Одевается в чистое, удивляясь, откуда здесь мужское бельё, подходящее ему по размеру. Неужели до него в этом доме уже гостил какой-то субтильный юноша? Трусы и майка неношеные, с бирками, но Робинзон всё равно испытывает лёгкую брезгливость и что-то вроде ревности. Потом поверх всего набрасывает клетчатую рубаху Руслана – большую, мягкую и уютную – и забывает о неприятном, плавится от нежности. Он устраивает на краю стола небольшое зеркало, берёт бритвенный станок и избавляется от щетины на лице. Внимательно разглядывает собственное отражение: карие глаза (и «мешки» под ними), тонкий нос с горбинкой, впалые щёки, бледные губы. Не испытывает от этого зрелища абсолютно никаких эмоций. Его клонит в сон, он возвращается под одеяло. Беспокойные мысли о музыкальном инструменте одолевают Робинзона. Вероятно, он вспомнит свою биографию, стоит взять в руки «подругу семиструнную». Или это не гитара? Кофр кажется несуразно большим. Робинзон встаёт с кровати, тянется к нему, приоткрывает. Из чёрной пустоты выпархивают сотни пестрокрылых бабочек и рассаживаются повсюду: на оконной раме, на стенах, на побеленной русской печи. Несколько глупых насекомых пытаются близко подлететь к горящим поленьям, их слизывают языки пламени. Робинзон, пытаясь спасти неосторожных, тянет руки к огню. Открывает глаза. Странный сон!.. Руслан возвращается, неся за ноги розовую ощипанную куриную тушку, и принимается большим ножом её разделывать. Финала кулинарного действа Робинзон не дожидается – засыпает снова. Лишь на минуту пробуждается, когда Руслан наклоняется к нему, чтобы поправить одеяло и… Целует его? Нет, это сон – ещё более бредовый, чем бабочки, но такой приятный. Робинзон снова просыпается, теперь уже поздним утром следующего дня, от непривычного шума: переливчатой трели мобильного телефона, щебечущего женского голоса, собачьего лая. Тянет одеяло к выбритому подбородку, смущённо косясь на светловолосую девушку, похожую на Руслана не столько чертами лица, сколько чем-то неуловимым: жестами, наклоном головы, внимательным и добрым взглядом из-под ресниц. – Ты и меня не помнишь? – искренне удивляется она. – Я Люся! А это Шарик. Всех забыл, да? Эх, Илья!.. Люся тормошит его, показывает фото и видео на экране смартфона. Высокий худой человек с лицом, похожим на увиденное Робинзоном накануне в зеркале, запечатлён в обнимку с лохматым Шариком, с блондинистой Люсей, с инструментом (не гитарой, а виолончелью) и… с Русланом. Они что – были знакомы до того, как он потерял память? – Людмила! – недовольно гудит Руслан, ставя на стол чугунок, из которого аппетитно пахнет тушёной курицей. – Ты ему рассказала? Так нечестно, сестрёнка, он должен был всё вспомнить сам… – Ага, и мучились бы, два дурачка, до конца жизни! А так он увидел фотки, где вы вместе, и узнал тебя. Да, Илья? Робинзон озадаченно мотает головой: не узнал, не вспомнил. Однако эта версия происходящего ему нравится, и от предложения Руслана попариться в баньке вдвоём он теперь не откажется. Хотя… есть риск, что тот поймёт: никакой он не Илья Левинский. Историю пропавшего при неизвестных обстоятельствах виолончелиста Робинзон откуда-то знает. Культурный багаж, ничем не хуже общих сведений о героях Дефо и Пушкина. Но он не думал о своём внешнем сходстве с музыкантом. Робинзон не может решить, как ему быть, если объявится настоящий Левинский. И как выкручиваться, когда просьбы сыграть на виолончели станут очень уж настойчивыми. Он успокаивает себя: надо жить здесь и сейчас. Прошлого у него нет, а о будущем незачем загадывать. Будь что будет, пока… Пока не окажется, что всё это – и изба, и лоскутное одеяло, и Руслан, и собака, и козы с курами, и Люся – ненароком придумалось. А на самом деле он, одинокий странник Робинзон, всё ещё шагает под дождём по мокрому асфальту. Справа – поле, слева – хвойный лес. Никого вокруг. …Джип с яркими фарами выныривает из-за поворота. И водитель, русоволосый богатырь, высунувшись из затормозившего автомобиля, кричит: – Илюха! А ты чего пешком – отстал от автобуса? Садись, поедем, у меня там банька топится.