"Невеста духов"

У Таси глаза покрыты пенкой, в которой кто угадывал ментальные заболевания, кто безумие, кто наркоманский угар. В равной степени правыми оказывались все, но никто не оставался в плюсе: у Таси был и поставленный диагноз, который врач бесхитростно, не считаясь с мнением родственников пациентки, назвал «дебильностью», и ментальные нарушения, и — немного, совсем чуть-чуть — признаки наркомании, поскольку Тася сидела на таких колесах, которые неминуемо вызывают зависимость. Никто с уверенностью не мог сказать, какой характер у Таси, поскольку её реакции серьёзно корректировались сложными химическими процессами; но почти все сходились во мнении, что это «безопасная дура», не представляющая никакого вреда даже тем, кто её обижал. Это, конечно, развязывало обижающим руки; и сколько бы ни находилось защитников (всегда, правда, пассивных) «больной девочки», отношение к Тасе оставалось добродушно-брезгливым. Кто хотел подшутить над «дебилкой», не встречали никакого отпора, и лишь затем кто-то осуждающе качал головой, причитая «ай-яй-яй». Это никого не останавливало в детстве, не помогало и сейчас. Просто с возрастом это начинало казаться скучным. Наивная радость Таси никуда не девалась и, казалось, взрастало всё больше и больше, пропуская корни сквозь все члены её. Конечно, она расстраивалась, когда её обижали, и горе Таси не знало ни меры, ни границ; она плакала так, как плачут только те, кому не приходится думать ни о приличиях, ни об умеренности — эти свойства ей вообще были чужды. Но слёзы высыхали, один день превращался в другой, а поводы для печали сменялись поводами для радостей; маленькие, неочевидные поводы, дарящие безграничное счастье, просачивающееся сквозь улыбку и глаза, покрытые пенкой болезни/безумия/наркомании. С возрастом Тася стала относительно беспроблемной, и даже могла работать; на низкой, неквалифицированной должности, но даже небольшая зарплата была лучше, чем её отсутствие. Финансовая независимость Тасе не грозила, но она её и не беспокоила; Тася была из того типа людей, которые, без дополнительного контроля, могли растратить все имеющиеся деньги влёт — на маленькие и большие радости, на подарок, на случайно пришедшие в голову решения. Её доброта была исключительной и создавала множество неудобств: она не понимала, когда людям были неприятны её ласки, или когда кот раздражался на слишком брутальные объятия. Так что каждый раз Тася оставалась покусанной, обруганной и с горьким чувством обиды на весь мир. Но даже это не убивало её наивный позитив. Вокруг происходила настоящая беда, когда люди озлобляются друг на друга по минимальным причинам — а Тася просто не вкуривала, что происходит, и готова была поделиться обслюняванным леденцом. Никому это не дарило радости и поддержки; возможно, потому, что в принципе не хотели ничего ждать от Таси. Да бог с ней, с болезной — хохлы-то там как? Тогда Тася начинала громко разговаривать и делиться своими счастливыми глюками: вот её ветер гладит, вот ей смешинка в рот попала — смешинка, а ну-ка уходи! Ритуал изгнания смешинки вызывал подтрунивания у тех, кто был знаком с Тасей очень недолгое время — но это у мужчин, а женщины испытывали искренний страх за себя, потому что Тася активно махала руками, дёргалась и могла то ли убиться сама, то ли задеть кого-то другого. Правда, смешинка действительно пропадала, и Тася могла горько заплакать, если кто-то начинал её ругать — например, менеджеры центра, где она мыла пол, или её начальник. Тася долго не горевала, и синусоидная её настроений колебалась с фантастическим разрывом. Некоторые, в основном пожилые секретарши и работницы ресепшена, со всей серьёзностью полагали, что Тася одержима. Ох, бедные, ничего-то они не знают. Через Тасю действительно проходили какие-то духи: смешные и пугающие, разноцветные и блёклые, иногда даже с щупальцами и тушками, покрытыми носами в панцире. Смешинка, например, выглядела как существо из мультфильмов Ивана Максимова, только совсем без глаз и рта: только бесформенный пузырь с вытянутым носом-хоботком, из которого сыпятся маленькие и большие смешочки. Большие смешочки больше напоминали кулебяки, а маленькие — булочки без всего, и даже без мака. Они веселили Тасю и были с ней ласковы; они не оставили её даже когда воцерковленный отец (бросивший семью и со временем спившийся) принялся изгонять из несчастной девочки бесов — позвал священника, позволял ему хлестать громко орущую от страха и боли десятилетнюю дочь, и вдрызг разругался с атеистическим свёкром. Бабушка и дедушка забрали Тасю себе; она всё это время лежала и смотрела, как разнообразные существа жалеют её, гладят, вливаются ненадолго в глаза, а потом уходят — и шепчут, шепчут, шепчут. Тогда впервые появился он. Это был ангел с восемнадцатью крыльями, руками как у насекомого, а лицо — исполненное самых дивных на свете очей: крупных, голубых, светящихся изнутри золотым светом. Это не был Божий посланник, но это точно был ангел — у кого ещё есть крылья, от которых идут все радуги, все переливы утренней росы, всё золото и серебро в мире? Он прекрасен, и Тася была счастлива, когда он смотрел на неё, не касаясь своими чудовищными руками. После этого ей стало легче, а на третий день она и забыла страшную пытку, перенесённую ранее. Любовь всё помогает преодолеть; и нет на свете такого человека, у которого любви было бы больше, чем у Таси. Он приходил ещё и ещё, и в эти дни она была счастлива; конечно, при этом Тася не могла и работать, и есть, и вообще хоть как-то реагировать на происходящее, но зато счастье её становилось больше, чем прежде, и выходило за пределы её тела. Кто мог это ощутить? Кому это было понятно? Одной лишь женщине, случайно зацепившейся за уборщицу дряхлого научного института: она сказала, что Тася — Божие дитя, но это было не совсем правдой. Бог не имел к Тасе никакого отношения, потому что она о нём не думала и никогда не вспоминала. Да и понимала ли она, что Бог есть на свете? Вряд ли: её захватывали другие мысли и переживания. А то, что видела она, не имело отношения ни к какой религии на свете. Просто всё, что её окружало, было живым и требовало ласки, добра и нежности — и готово было отвечать тем же самым. Тася уходила долго и некрасиво; в первый год боролись с метастазами — медленно и неэффективно, потому что денег на химиотерапию, само собой, не было. Потом опухоль: на неё худо-бедно удалось собрать через унизительную милостыню в интернете. Порой боли были невыносимыми, и Тася орала, не сдерживая себя и доводя соседей до белого каления; они и слушать не хотели, что она больна, просто требовали от матери сдать её в «дом для умалишенных», в больницу или даже прямо в хоспис — куда угодно, только подальше от них. Понемногу каждый из этих вариантов рассматривался всё менее и менее робко, но в конечном счёте отказались: мама не была готова расстаться с дочерью, пусть даже и такой, что приносит ей только боль и проблемы. А Тася сквозь боль всё ярче и ярче могла рассмотреть нечто, стоящее за миром. Сквозь оболочку предметов, стен, травы, неба, сквозь вот это всё проглядывал замок, чья архитектура идеально вписывались в окружающий мир. Он был построен из тех же кирпичей, что дома и больницы, в которых оказывалась Тася, покрыт глазурью, составляющий небо, а пол устилали то паркетные доски, то ламинат, то пушистый зелёный — ну, или белый — ковёр. У него были своды и арки, покрытые драгоценностями в форме глаз, которые в свою очередь блестели сквозь древнюю-древнюю паутину. Там Тасю и встречал её жених. Под конец она уже совсем не чувствовала себя в своем теле; религиозная тётя сказала, что у неё из тела дух уже давно вышел в Рай — но это был не Рай. Тася, облачённая в белоснежное платье из шёлковой паутины, с узором в виде разводов от капель и луж, поднималась, и волосы её, почти уже выпавшие с головы, теребили друзья-духи, сопровождавшие её странной многоголовой свитой. Да, выглядела она не лучшим образом — но какая ей на то разница? Какая разница ему? Он впервые коснулся её, взял за руку и ввёл в свой дворец. Ей даже не отвели место на кладбище, просто оставив урну с прахом в крематории; но ей до этого было всё равно. Она растворилась в собственном счастье и являлась золотой пылью на ночном безоблачном небе.