Ведь самоубийцы не попадают в рай.

Я… Я долго не мог понять. Что есть жизнь, существование по сравнению со смертью. Единственное – да, неудобно лежать в холодном гробу, засыпанным сырой землёй и безмолвно гнить. Ведь душа, её хотя бы крохотная часть никогда не покинет свою обитель – уже мёртвое тело. Она будет ждать то немногое, что было у неё при жизни. Надеяться, что хотя бы кто-то придёт, чтобы повидаться с единственным, что осталось от ослеплённого радостью тёмноволосого паренька, которому казалось, что счастье не имеет конца. Навестить чёрное мраморное надгробие и потускневшую от времени и дождей фотографию. Нет, я не буду рыдать. С тех пор за меня плодотворно постаралось небо – здешних людей давно перестало греть солнце. Случайность ли? Все плантации потонули и зачахли. Не будет больше улыбок, смеха, томатов. Не будет тебя рядом и меня прежнего. Неужели это можно назвать и моей смертью? Тело живо, но что оно чувствует? Даже боль давно утихла, уступая место зияющей пустоте. Нужно жить дальше - типичные утешения близких, не волнуйся, это лишь название такое. По-настоящему родных людей у меня с твоим уходом не осталось. Даже сейчас – разговаривать вслух с могилой, как со здравомыслящим человеком. Ну разве это нормально? Для меня - да. Что в таком случае меня может связывать с остальными? Это место стало частью меня. Вторым домом, пожалуй. Даже сторож кладбища на меня уже странно посматривает и, когда я отворачиваюсь, наверняка, крутит пальцем у виска и качает головой – ещё бы встречать меня на рассвете и провожать глубоко за полночь. Я похож на ведьмака? Я бы самодовольно усмехнулся, ты бы заливисто засмеялся, запрокинув голову, а в глазах забегали бы эти чёртовы зелёные искорки, в которые я когда-то очень давно не мог не влюбиться. Сейчас же мне откровенно плевать. Кладу на горку земли несколько багрово-красных тюльпанов. Шесть. Ты же их так любил. И сейчас они тебе нравятся, я в этом уверен. Или это мои любимые цветы? Какая к чёрту разница, если мы были единым целым? Нежные и страстные одновременно, как наша история. И также увянут здесь, на сырой земле, прожив до скорби короткую, но полную красок жизнь. Как и наша любовь. Почему я не могу кричать, материть тебя в полный голос, перерастающий в ор и в конце срывающийся на прерывистый хрип? Да потому, что не осталось ничего, идиот. Меня нет – грёбанная пустая оболочка, живущая воспоминаниями, уже не откликающаяся ни на что, кроме тихого, ласкового «Лови…» в беспокойных снах. Ты же в виде ангела по-любому шляешься сейчас где-нибудь рядом и умиляешься моей откровенности. Что ж, тешься моей слабостью и отчуждённостью, довольствуйся тем, что забрал моё сердце, чувства и прочую дрянь, что переполняла меня, пока ты дышал. А я просижу здесь, на твоей могиле, заменившей мне нашу мягкую постель, ещё ровно столько времени, сколько хватит ледяному дождю и заботливому северному ветру, чтобы понизить температуру моего тела до нуля. Чтобы со сдавленным кашлем, сорвав с моих губ тихую молитву, усыпить навсегда в колыбели из грязи и засохших кроваво-красных лепестков. Потерявший смысл существования юноша добился своей цели. В последний раз шёпотом прочитав любимое имя - обнимая грубо выточенный, громоздкий чёрный камень, отчаянно пытавшийся остатками души согреть хрупкую окоченевшую фигурку – вернуть к жизни. Ведь самоубийцы не попадают в рай.