Твои молочные руки

-• • •-

      Клэй часто засматривается на Джорджа. Порой разглядывает украдкой каждую деталь на его лице, считает все-все бледные немногочисленные веснушки на его переносице и щеках, сбиваясь со счёта из-за того, что опускает взгляд ниже. Смотрит на крылья носа, опускается на губы, коралловые и мягкие, такие, что непременно хочется украсть с них маленький невинный поцелуй, и обязательно возвращается к глазам. Тёмным и глубоким, будто два омута, затягивающие в себя. И всегда так хочется-хочется подойти ближе, почти невесомо коснуться мягких щёк, провести большим пальцем по нижней губе, соприкоснуться лбом со лбом Джорджа и утонуть в чувствах. В лёгком волнении, колющим губы, во влюблённом биении сердца, в тумане в голове, из-за которого расширяются зрачки и цветет глупая улыбка на лице…       Но Джордж кажется драгоценностью, спрятанной за стеклянным куполом. Кажется дорогим камнем, который отбрасывает блики от льющегося на него золотистого света. До которого нельзя дотронуться, можно только смотреть. Смотреть и любоваться, чувствуя, как в груди что-то щемит-щемит…       Клэй давно влюблён в Джорджа. В его дурашливую улыбку, заливистый смех, хитрый прищур тёмных глаз и очаровательно-вредный нрав. Так давно, что, кажется, всю жизнь смакует лёгкое воздушное чувство, навсегда поселившееся в его груди. Всю жизнь перед сном вспоминает многочисленные звонки в Дискорде, прокручивает в голове отдельные слова и фразы, от которых сердце сбивается с ритма. Всю жизнь глупо-глупо улыбается и прижимает ладони к груди, когда вспоминает первые тёплые объятия и первый, совсем-совсем детский, поцелуй.       Клэй встречается с Джорджем. Едва ли не живёт с ним в одном доме, — настолько часто они ночуют друг у друга, — всё больше и больше привыкая к нему. Но он по-прежнему остаётся влюблённым дурачком, которому боязно показывать свои чувства. Боязно обнимать без просьбы, боязно целовать первым, будто Джордж всё ещё под стеклянным куполом. Будто он — драгоценность, которую страшно заляпать от одного касания. На которую можно только смотреть.       И Клэй смотрит. Засматривается. Не решается подходить, не решается говорить о своих желаниях. Не решается признаваться самому себе, что разглядывает не только лицо Джорджа. Что чертовски сильно пьянеет от мысли об его руках на своём теле. Об его молочно-бисквитных, мягких и всегда холодных руках, которые хочется взять в свои, прижать к груди и согреть. Которые хочется зацеловать: каждую костяшку, каждый изгиб и сустав, каждую венку на запястье; чувствительные подушечки пальцев которых хочется обхватить губами, коснуться кончиком языка…       Клэй знает, что это щекотно. Он неловко целовал собственные руки, чувствуя покалывание на губах. Целовал и потом сгорал от стыда, пряча лицо в подушке.       Джордж знает о застенчивости Клэя. Ласково называет его дурачком и всегда говорит, что всё в порядке и что ему комфортно, а если нет, то обязательно об этом скажет. Но Клэй всё равно замирает, сжимая губы в тонкую бледную полоску, от мысли коснуться его. Замирает и трусит. А Джордж замечает это и вздыхает так тяжело, что в груди жжётся стыд, и на корень языка лезет робкое: «Прости».       И сейчас замечает. Замечает, как Клэй пристально смотрит на ладонь, лёгшую на верхушку спинки стула. Молочно-бисквитную, с длинными пальцами, согнутыми в небольшом красивом изгибе, и с ухоженными ногтями. Бледную-бледную, будто бы замёрзшую… Смотрит. Наблюдает. Уже в который раз, просто так, украдкой, замирая на месте, не замечая вокруг себя ничего, кроме молока и бисквита. Не думая ни о чем, кроме того, как же красиво золотистый свет освещает пальцы, и как же красиво ложится вокруг закатный мягкий мрак. Как же изящно поднимается кисть руки со спинки стула, останавливается у бледных ключиц, слегка прикрытых футболкой, и как же так… мило, что ли, указательный палец чуть оттягивает её ворот. В горле вдруг пересохло. Клэй нервно сглатывает, поднимает взгляд выше, к лицу. К коралловым светлым губам, на которые тоже ложится золотистый свет, к мягким-мягким щекам, к двум чёрным омутам-глазам… смотрящим прямо в собственные.       Клэй вздрагивает. Осознает, что не засматривался украдкой. Открыто пялился. И Джордж это заметил. Опять. Мысль с размаху бьёт чем-то тяжёлым по виску, в груди начинает сгущаться стыд. Хочется опять выпалить извинение и убежать в свою комнату, спрятаться под одеяло. Опять поступить так по-детски глупо, понадеяться сбежать от стыда и потом всё равно прокручивать произошедшее в голове раз за разом, будто заевшую пластинку. Хочется провалиться сквозь пол. Сквозь землю. Свернуться маленьким беззащитным комочком и завыть. Горько-горько завыть, чувствуя, как предательски краснеют щёки. Корить себя за влюблённый вихрь в груди, не дающий вздохнуть спокойно. Не дающий просто побыть в одной комнате с Джорджем. Делающим всё их времяпровождение каким-то скомканным и постыдным…       Джордж шумно вздыхает.       — У меня что-то с руками? — спокойно спрашивает. Тепло смотрит прямо в глаза. Опускает кисть руки к бедру, и Клэй, будто зачарованный, провожает её взглядом.       — Н-нет, — отвечает неловко. Чувствует странную жажду, там, в груди. Сосущую такую, сидящую на рёбрах.       — А почему так смотришь? — Джордж подбоченивается. Клэй опять следит за движением кисти руки. Следит, как бледные пальцы ложатся над тазом. И тут же отводит взгляд.       — Красивые, — говорит неуверенно, тихо, но честно. Чувствует разгорающийся внутри стыд. Пожар. Честно, потому что с ложью было бы ещё хуже. Потому что Джордж бы не улыбнулся так тепло, не сказал бы:       — Да? А насколько красивые?       Не прищурился бы по-хитрому, не стал бы выпытывать всю правду… Нет, всё-таки с ложью было бы чуть получше.       — Джордж! — смущённо выпаливает Клэй и слышит заливистое мягкое хихиканье.       — Что-о? Ты смотришь на них так, как будто скушать хочешь!       Джордж попадает в точку. В ту самую жажду, усевшуюся на рёбрах. В то сильное щемящее желание прикоснуться, огладить костяшки, поцеловать-поцеловать-поцеловать… Клэй краснеет. Чувствует ползущий с щёк на кончики ушей жар, чувствует на себе взгляд Джорджа, — сам-то давно отводит взгляд, омутов-глаз не видит, — и смущается ещё больше. Закрывает лицо руками, опускает голову.       Едва не воет, когда вновь слышит заливистое хихиканье:       — Я, что, прав?       Мысленно погребает себя под землю, сидит в ней, холодной и липнущей к телу, а стыд всё равно не уходит. Будто бы назло.       — Н-нет! — выпаливает в отчаянии. В отчаянии пытается остановить обжигающую волну в груди. Стоит перед ней маленьким-маленьким человечком, а она, пенящаяся и тянущаяся до небес, идёт на него. Клэй поворачивается к Джорджу спиной, пытается спрятаться. Ноги вмёрзли в пол, не сдвинуться с места. Руки вмерзают в грудь. Не свои, молочно-бисквитные. Обнимают со спины, вызывают маленький шторм на теле: под ними сквозь одежду кожа, будто конфета-шипучка, колет, шипит и пенится…       — Клэ-эй, — тянет Джордж сзади, под ухом, — ну ты чего?       Клэй в ответ завывает что-то. Что-то, что должно было быть резким и смущённым: «Ничего!» — но оказалось поглощено жгучей волной.       — Всё же нормально, дурачок, — от ласковых слов вниз по позвоночнику спускается дрожь. — Я, вот, тоже скушать хочу… тебя.       — Да? — робко спрашивает Клэй. Вздрагивает сладко-сладко от того, что Джордж переходит на шёпот:       — Ага. Ты похож на булочку… Ам!       И обхватывает губами мочку уха. Своими коралловыми мягкими губами, память о прикосновениях к которым Клэй греет глубоко-глубоко в сердце. И от которых пьянеет так сильно, что голова идёт кругом, а глаза блаженно закрываются.       Молочно-бисквитные руки обхватывают немного крепче. И это «немного» с дрожью лезет под рёбра прямо сквозь ткань худи. Сквозь покалывающую кожу. Вливается, будто молоко, в осевшую в груди жажду, но не утоляет её, усиливает. Усиливает до лихорадочного «о, боже… о, боже» в голове, до влюблённого постукивания сердца, до забывания о том, как сделать вдох.       Джордж прижимается грудью к спине Клэя, кладёт подбородок на его плечо. Посматривает в закрытое ладонями красное лицо и даже не догадывается о том, какую бурю вызывает внутри. Вызывает тем, что просто находится рядом. Какой ванильно-винный шторм омывает горячими волнами тело Клэя, пробираясь в каждую клеточку, заставляя их все расплываться и трепетать. Заставляя чувствовать себя большим мороженым на солнце. Сладким-сладким, липким, по которому медленно стекают оттаявшие капельки.       — Мне уйти? — спрашивает Джордж полушёпотом. Вопрос заставляет вздрогнуть всем телом. Заставляет маленькие холодные иголочки войти в грудь и пронзить сердце. Пронзить все вены, все жилки, залить каждую из них чем-то ледяным и страшным.       — Н-нет, не уходи! — Клэй едва не добавляет «пожалуйста». Отводит руки от лица, горячего-горячего и красного как помидор, вздыхает прерывисто, — сладкое прохладное вино уже залило легкие, — поворачивает голову к Джорджу. Смотрит на него смущённо-испуганно, а тот пристально смотрит глубокими омутами в ответ. Спрашивает всё тем же полушёпотом:       — Тогда, скажешь мне что-нибудь?       Немного свистящим, приглушённым. Каждый звук, сошедший с коралловых губ, ударяет по барабанной перепонке в ухе:       — Может, ты чего-то хочешь?       И от каждого удара разбегаются мурашки. Волнительные мурашки, после которых кожу холодит и тут же бросает обратно в жар. Клэй ощущает себя так, будто его переворачивают со льда на горячие угли и обратно, а после заливают дорогим вином. Не ощущает себя в определённом месте и в определённое время. Не может понять, видит ли сон, или всё это — реальность? «Это»: мерное дыхание Джорджа за ухом, его полушёпот, его молочно-бисквитные, чуть медовые из-за заката за окном, руки на теле… господи, они ещё там… тепло со спины, кажущееся прохладой из-за обуявшего с ног до головы жара, еле слышимый глоток Джорджа… боже, почему этот звук так отзывается в груди?.. его ласковые слова:       — Клэ-эй, я же не укушу тебя.       Небольшое движение его бисквитно-медовых рук, вызывающее покалывание на коже. Покалывание на рёбрах. Там, внутри, так сильно… и щемит… щемит!       — Не бойся, скажи мне.       Всё дрожит, всё трещит! Наливается молоком… мёдом, вином… сладко, так сладко! И трепещет, трещит, ломается, как крендель, как застывший бисквит… и мёд… Господи!       — К-коснись меня, — слабым, севшим голосом просит Клэй. Просит продлить эту сладкую пытку, винный и пьянящий шторм, эту его влюблённую зависимость, которая разламывает его на части, как печеньку с кремом. Умоляет:       — Погладь, п-приласкай, ч-что-нибудь, господи…       И чувствует, как трясутся колени. Чувствует, что не устоит на ногах, потому что Джордж целует его в горячую щёку. Целует своими мягкими и прохладными коралловыми губами, так нежно-нежно, будто бы порхание крыльев бабочки. Целует и полушепчет на ухо:       — Видишь? Это совсем не страшно.       Отводит одну бисквитно-медовую руку от тела Клэя, поднимает к его лицу. Заставляет на миг покрыться ледяной коркой от вскричавшей: «Нет, нет! Верни!» — мысли в голове, заставляет резко вдохнуть… И блаженно выдохнуть от ощущения едва касающихся щеки фаланг пальцев. Касающихся так мягко-мягко, будто пух, так легко, приятно и немного щекотно. До дрожи, до сопящего всхлипа, сорвавшегося с губ, до сладких-сладких, будто тающий на языке молочный шоколад, тисков, обхвативших грудь. Клэй едва не буквально плавится. Тает от касания и будто бы растекается влюблённой лужицей, оставляя после себя маленькие крупицы сахара. Всего от одного касания молочно-медовой руки ему становится так хорошо, что сознание плывёт.       — О мой бог, Клэй, — тепло хихикает Джордж, и сахарные крупицы начинают расти на рёбрах, будто кристаллы, — сколько ты молчал?       Всего от одного так долго и мучительно желанного касания на сердце разгорается пожар с привкусом винограда. Так долго и мучительно хотелось касаний, будто Джордж всё это время был недосягаем, где-то там, далеко. Будто до этого дня они ни разу не держались за руки, не целовались и не обнимались, — воспоминания врезаются и в голову, и в грудь, и пожар разгорается ещё сильнее, будто только сейчас Клэй переходит ту грань дружбы, с которой всё и началось. Может, и не «будто». Потому что жажда прикосновений сводит с ума. Подливает вина в огонь, прокрадывается в голову и просит-просит-просит. Умоляет о молочно-медовых руках на теле, умоляет о нежных касаниях к шее, где влюблённо отстукивает сердце, к груди, к — о, господи! — соскам, начинающим твердеть от одной только мысли, к мягкому животу, который сейчас так напряжён, к...       Клэй нервно сглатывает. Видит в голове образ молочной, бледной-бледной и контрастирующей с загорелой кожей, руки, скользящей ниже его живота. Гладящей, ласкающей кожу, под которой зреет горячий сладкий ком…       Дрожь бьёт в бёдра. Отскакивает от таза, пронзает тоненькой иголкой сердце и влетает под челюсть, заставляя щёки раскраснеться ещё больше. Заставляя мысли в голове сбиться в одну спутанную кучу, из которой сложно вычленить что-то одно, кроме смущённого беззвучного крика.       Клэй точно не хочет, чтобы рука Джорджа опускалась ниже. Не хочет, сгорая дотла от стыда, переступать эту черту. Слишком это всё… Слишком! Желает лишь простой ласки. Хочет млеть от мягких прохладных касаний, от поглаживаний и, может, даже небольшой щекотки, от которой по коже разбегается чувствительный ворох иголочек. Хочет нежностей, ради которых сейчас сбивается его дыхание, и сердце бьётся во влюблённом ритме.       Бисквитные прохладные пальцы гладят вниз по щеке, опускаются на шею, и Клэй резко вздыхает. Ощущает, будто бы его кожа превращается в сладкую приторную ваниль.       — Пойдём на диван, м? — шепчет Джордж. Зачаровывает одним лишь голосом и заколдовывает чмоком под ухом. И его колдовство настолько сильно, что опьянённый чувствами Клэй сразу же угукает, толком не поняв, о чём его спросили.       Молочно-бисквитная рука мягко обхватывает загорело-бронзовое запястье, тепло со спины перетекает вперёд, уводит за собой, и навеки заколдованный любить и таять от одного только взгляда тёмных омутов Клэй послушно идёт следом. Идёт во что-то такое же мягкое, как улыбка Джорджа, залитое закатными золотыми и огненными лучами, оставляющими на мебели и стенах контрастные полосы света и тени. Идёт и будто в воду окунается: перед глазами, кажется, всё плывет, и тело, по ощущениям, обволакивают тёплые волны. Всё вокруг становится каким-то… не важным, что ли, размазывается, и только Джордж, будто в фокусе камеры, остаётся нетронутым. Освещён закатными лучами, выделяющими уже игривую, с «хитрецой», улыбку коралловых губ и тёмные омуты-глаза с милой морщинкой под нижним веком, которую до одури хочется чмокнуть.       Клэй пребывает в состоянии, похожем на сон: мысли в голове стихают, всё происходящее размазывается, отходит на второй план, и только тело — оголенный влюблённостью нерв. Клэй толком не видит молочно-медовых рук Джорджа, но чувствует их. Чувствует так ярко и крышесносно, что совсем не сдерживает более своих влюблённых порывов: прижимается щекой к бисквитно-медовой ладони у него на плече, аккуратно берёт её в свою, бронзовую, поднимает к лицу и нежно выцеловывает каждую костяшку и каждый сустав, отпечатывая в памяти то покалывающее ощущение, когда губы обхватывают плавные изгибы. Отпечатывая в памяти единственный звук, пробившийся сквозь плотную размазанно-влажную завесу — сопящий вздох Джорджа. Отпечатывая и ещё один такой же, но со всхлипом, когда губы с приглушенным чмоком касаются совсем-совсем молочной внутренней части ладони, её нежного центра, касаются ещё и ещё, опускаясь ниже.       Клэй прикрывает глаза и мелко дрожит от переполняющих его чувств и желаний. Хочется всего и сразу: погладить, поцеловать, ощупать подушечками пальцев, переключиться на мягкое лицо с небольшим румянцем, обхватить своими губами нижнюю коралловую и целовать-целовать-целовать всласть, запутываясь пальцами в чёрных пушистых волосах…       Клэй вздрагивает в плечах, опускает голову и утыкается ею в запястье молочно-бисквитной руки. Пережидает ванильно-винный шторм в груди, бьющий своими волнами по всему телу, и подступающее к горлу смущение, не отпускающее даже сейчас. Чувствует, как зацелованные им пальцы зарываются в его грязно-пшеничные волосы, и с щемящим сердцем льнёт к прикосновению. Слышит бархатное хихиканье над ухом и вздрагивает от поцелуя в висок; дрожит и чувствует, что вот-вот действительно станет сладкой липкой лужицей из-за другой молочно-бисквитной прохладной руки, которая опускается на его горячую (и наверняка красную) шею и оглаживает её основание, забираясь под ворот худи.       Кончики ушей, по ощущениям, полыхают ярким пламенем. Осознание происходящего упрямо лезет в голову со своим: «Он тебя касается! Он тебя гладит!!!» — и заталкивает покалывающее смущение под нижнюю челюсть и корень языка, заставляя постепенно каменеть и становиться натянутой струной. Заставляя в панике отводить взгляд во все возможные стороны, когда Джордж опускает руку с волос на щёку и под челюсть, приподнимая голову Клэя. И без того тёмные омуты глаз стали ещё темнее, ещё глубже, и зрачки затопили собой всю радужку, отчего кажется, будто Джордж тоже опьянен. Он нервно сглатывает, — приподнимается кадык, — проводит нежно-розовым языком по нижней коралловой губе, — Клэй проследил и за этим движением, — бегает взглядом по лицу напротив с таким тягучим желанием, что Клэю кажется, будто взгляд этот действительно касается его щёк, глаз, носа и — особенно — губ, оставляя после себя ворох колющих иголочек. Во рту пересыхает, и собственный язык тоже проходит по нижней губе. Джордж пристально следит за этим движением, и покалывание усиливается.       В голову закрадывается мысль, что они оба опьянены. Друг другом.       Молочно-бисквитная рука, нагретая теплом тела Клэя, движется от шеи к плечу, оказывается у ключиц и перекладывается на худи. Неторопливо скользит вниз, и касание её лезет под ткань, под кожу, оседает покалыванием, особенно за рёбрами. Оказывается у таза, над домашними штанами, забирается парой пальцев под худи. Клэй замирает, будто натянутая струна, не сводит взгляда с молочно-бисквитной руки, затаивает дыхание. Сердце влюблённо-взволнованно ухает о рёбра, гулко бьётся в жилке на шее и уходит во взбалмошный пляс, когда Джордж медленно прикрывает глаза, подаётся вперёд и вместе с тем же забирается рукой под худи.       Коралловые губы на собственных. Тискающая лёгкая хватка на затылке. Бисквит-мёд, нежно-мягкий, тягучий и отдающий сладостью на корне языка, щупающий грудь, едва не касаясь сосков. Приторно-ванильная дрожь во всём теле, винный шторм, глухая пустота в голове. Истовое желание поцеловать не одним-единственным чмоком, как раньше. Желание смять и облизнуть коралловые губы, попробовать на вкус.       Вместе с мыслями выбивает и смущение. Джордж едва отстраняется, как Клэй тут же целует его в ответ, смыкая веки с трепетом ресниц. Неловко стукается зубами, клонит голову вбок и на пробу лижет между губ. На корне языка теплится ваниль, на кончике — кофейная горечь. Горечь столь сильная, что невольно хмуришься и сопишь, но недостаточно, чтобы унять истовое желание посасывать нижнюю коралловую губу, слыша влажные чмоки.       Джордж вздыхает с сопением. Зарывается пальцами в грязно-пшеничные волосы, массирует кожу головы. Клэй дышит сбивчиво, горит всем телом, будто зажжённая спичка, и млеет от каждого касания. Чувствует тянущее ощущение в губах и перестает посасывать нижнюю коралловую, лишь обхватывает её своими. Нашаривает рукой колено Джорджа, скользит вверх по его бедру, сжимает пальцами таз. Джордж чуть отстраняется, дышит сбивчиво, смешивая дыхание. Мягко трётся крыльями носа о нос Клэя, перебирает пальцами грязно-пшеничные пряди, чмокает в губы и продолжает поцелуй. От накатившей волны нежности хочется громко-громко замурлыкать.       Бисквит-мёд всё-таки касается чувствительного соска. От груди до таза прошивает молния, из горла вырывается короткий высокий стон, и всё тело сводит: хочется одновременно и пересесть с коленей на попу, и выпрямиться в спине и ногах, и обнять-затискать-зажмякать Джорджа, и немного размяться, и облокотиться о спинку дивана, и…       Клэй чувствует лёгкий укус на нижней губе, приоткрывает глаза, вздрагивает уже в который раз и замирает. Джордж размыкает влажный поцелуй и отстраняется. Между коралловыми и собственными губами тянется и рвется тоненькая ниточка слюны, кончик языка сильно горчит. Молочно-бисквитная рука опускается с затылка на щёку, под челюсть, и останавливается большим пальцем на нижней влажной губе. Чуть приминает её, гладит, и от сильнейшего покалывания Клэй жмурится и вздыхает рвано. Крупно дрожит, когда другая, бисквитно-медовая, рука оглаживает с копчика до лопаток, прощупывая каждый позвонок, отчего мышцы спины сладко-сладко сводит.       Джордж что-то говорит. Клэй приоткрывает глаза, хлопает ресницами и переспрашивает:       — Ч-Что?       — Солёный ты, говорю, — со смешком повторяет Джордж, перекладывая большой палец с губы под неё, — как волна морская.       Бисквитно-медовая рука оглаживает лопатки и опускается ниже, заставляя опять вздрогнуть. Молочно-бисквитная, прохладная, всё ещё лежит под подбородком, большой палец круговыми движениями гладит под губой. И это простое движение так сильно расслабляет…       — А ты горчишь, — Клэй улыбается дурашливо, — как кофе твой.       Но, в отличие от нелюбимого до ледяного скрежета зубов кофе, горячо любимого Джорджа хочется целовать вновь и вновь.       — Стерпится-слюбится, да? — коралловые чуть припухшие губы растягиваются в тёплой улыбке, под глубокими омутами-глазами ложится морщинка, и от этого в груди так щемит-щемит.       — Да. Я, вот, уже, — Клэй улыбается ещё дурашливее, — стерпел… слюбил.       Джордж по-доброму, «с хитрецой», щурится. Хихикает так тепло, что этот звук лезет под рёбра. Лезет и сворачивается пушистым клубочком вокруг сердца.       — А я — нет, — и улыбка коралловых губ «с хитрецой», и в тёмных омутах заплясали бесята, — мне ещё немного нужно… морской волны стерпеть.       Слова стукаются о рёбра. Рассыпаются в хрустящую таящую на языке нежность с крупицами сахара. Стукаются о горячие, припухшие и колющие губы, которые вот-вот накроют коралловые — Клэй уверен. Уверен, потому что Джордж не сводит взгляда с его губ, облизывает собственные, будто бы мучимый какой-то жаждой, которую хочет утолить. Хочет до «хитрецы» в омутах и улыбке, до сахарной ваты, забивающей грудь.       Бисквитно-медовая рука щупает мягкий живот. Большой палец обводит пупок, и Клэй напрягается, будто натянутая струна. А после — тает в карамель и расслабляется под лаской всей ладони. Теплой, — не прохладной, — согретой. Джордж гладит его мягкий чувствительный живот, и внутри всё сладко-сладко сжимается в ванильный комок. Сжимается до одури.       До опьянения тёмными омутами с игривой «хитрецой» и ванильной нежностью; коралловыми губами, мягко целующими все веснушки на щеках и переносице, шепчущими «люблю тебя» на ухо; молочными руками, которые дарят столько ласки, что Клэй ощущает себя шелковым. И дарит ласку в ответ: выцеловывает каждую костяшку, каждую венку на запястье; обхватывает губами подушечку одного из пальцев, посасывает и умиляется с реакции Джорджа — у того «хитреца» с лица сходит, и щеки румяны. Льнёт к гладящей его, будто кота, ладони, едва ли не мурлычет в тёплых объятиях и считает удары своего взбалмошно-влюблённого сердца. Тук-тук, тук-тук… Стискивает своими руками Джорджа, трётся носом об его чёрно-кофейную макушку и чувствует себя самым счастливым человеком на свете.       Потому что больше не боится касаться. Не боится подходить хоть на шаг ближе. Точно знает, что больше не будет засматриваться украдкой, издалека. Обязательно рассмотрит всё вблизи… и расцелует.