Голый затрак

      Вилле.       Меня зовут Вильгельм, но все называют меня Вилле. Я ученик интерната «Хилерска» вот уже почти два года. Эта такая школа, где учатся мальчики и девочки, чьи имена легко найти в Википедии. Также, как и мое имя. Забейте в интернете «кронпринц Вильгельм» и сможете прочитать всю биографию моих предков, вплоть до меня, где обязательно будет информация, что я будущий король Швеции. Ну, наверное, я буду им, если не сбегу раньше от всего этого дерьма, куда-нибудь на Мауи и не затеряюсь среди пальм, сменив имя.       До «Хилерска» я учился в обычной школе. Но как в обычной? Обучение в ней считалось престижным, в нее не попадали дети из соседнего района, а только те, чьи родители готовы выложить крупную сумму на образование своих чад и, убедившись, что деньги хорошо вложены, идти заниматься своим бизнесом, проектами и всей другой хренью, которая позволит им и дальше оплачивать похождения их золотых детишек.       Вечеринки в этой школе, с употреблением легких наркотиков, обильными возлияниями и приключениям по пьяни, были нормой. И, конечно, я не отсиживался в задних рядах. И вскоре мое замечательное лицо и имя все чаще стало появляться в разделе скандальной хроники. Мне это нравилось, в отличие от родителей, которые были совсем не в восторге, вытаскивая меня из очередных неприятностей. И вот, когда им уже все это надоело, они и отправили меня в «Хилерска».       Сказать, что это был удар для меня, ничего не сказать. Это был гребаный кошмар! Уехать из столицы от друзей за несколько миль, чтобы поселиться в каком-то там «Лесном доме», где учился когда-то мой брат и многие представители элитных родов всего мира.       Интернат славился своей строгой дисциплиной. В моем представлении это рисовалось тюрьмой, где я буду заперт 3 года. Ни очередные мои раскаяния, ни угрозы не подействовали на родителей, и вот я уже числюсь учеником «Хилерска». Я был таким смиренным ягненком еще два года назад, когда приехал сюда! И, конечно, я снова стал центром скандального происшествия, потому что я ходячая катастрофа, блядь.       Дело в том, что я влюбился. По-настоящему со всякими бабочками в животе, мурашками по коже и шумом в голове. Ну что тут такого удивительного, кто не влюблялся в 17 лет? Да, в общем, наверное, ничего, за исключением, что влюбился я в одноклассника. Да, да, в мальчика, парня. Его зовут Симон Эриксон, и его имя никому ничего не скажет, оно не принадлежит ни одному знатному роду. Просто школа проявила благосклонность по отношению к простым смертным, и на аттракцион великой щедрости сели Симон и его сестра. Так они в тот год тоже оказались в «Лесном доме».       В общем, Симон меня сразу вычислил, потому что его гей радар уже работал вовсю, тогда как мой пылился где-то на задворках. Потом грянул всем известный скандал с видео. Спасибо мудаку Августу, он очень старался! Симону еще повезло, и он легко отделался, его родители знали, что он гей, и спокойно это принимали. Зато моя королевская мама чуть не оторвала мне яйца за мои откровенности. Сейчас, спустя два года, когда все улеглось, это кажется почти смешным. Но тогда этот вынужденный каминг-аут чуть не убил нас. Но мы были до потери сознания влюблены друг в друга, поэтому выдержали удар.       За это время мы познали все прелести нашего мальчишеского секса на всех горизонтальных и вертикальных поверхностях и за два года ни разу им не пресытились.       Сейчас я сижу на перемене и издалека слежу глазами за Симоном. Он знает это и ходит с улыбкой хищного чеширского кота на ангельском личике. Просто наблюдая за ним, уже можно получить не хилый стояк! Потому что он, блядь, такой красивый!       А еще сегодня у него никого не будет дома, а это значит, что мы можем немного пошалить.       Симон.       Один из неприятных моментов обучения в «Хилерска» — ношение формы. Это совсем не моя одежда. Чувствую себя в ней как – будто запертым в шкафу. Хорошо, что надевать ее приходится не всегда, а в какие-то особые случаи. Как, например, в тот день, когда Вилле первый раз приехал в школу. Известие о том, что с нами теперь будет учиться сам шведский принц, взбудоражила всех, особенно девушек. Знали ли бы они тогда, что его высочество целиком и полностью достанется только мне, безродной шавке, над которой сжалились их мамаши и позволили войти в их круг. Они бы не просто удивились, они были бы в ахуе.       Я, конечно, никогда не интересовался принцем, с чего это вдруг, но из всяких обрывков новостей знал, что этот молодой парень шляется по разным кабакам, ища себе неприятности. А что еще делать тому, у кого все есть, но жить скучно? Заниматься всякой херней. Похоже он всех достал, и его решили сослать в интернат.       Тогда мне вообще было пофиг на всю эту школьную движуху, она не имела к нам с сестрой никакого отношения. Ну принц, очередной дружок этих мажорных уродов. Они со мной даже не разговаривали, тем самым указывая, что нам с Сарой здесь не место. Но я хорошо пою, поэтому без зазрения совести могу сказать, что сделался украшением их никчемного школьного хора. И мое дело: спел — свалил.       Когда нас всех построили перед именитыми гостями, я, признаться, сразу и не заметил Вилле. Вот его старший брат, Эрик, тот, конечно, красавчик, самый настоящий принц. Все смотрели только на него. А Вилле всего лишь запасной. Не мудрено, что он так загонялся, чувствуя, что не дотягивает до первого номера. На вид самый обычный подросток моего возраста, глаза грустные, лицо какое-то замученное, царапины. Он что, с кем-то подрался что ли? С принцами такое случается? Все это меня тогда позабавило, и я стал улыбаться. А Вилле из зала стал улыбаться мне. Это было наше начало.       Не могу точно сказать сошлись ли наши гороскопы, луна оказалась в нужном доме, или это просто чудо, но мы с Вилле совпали по полной. Как две верные детали сложного пазла. Я даже не представлял, что такое возможно.       Если бы не сука Август, который весь год, как курица с отрубленной башкой, носился вокруг Вилле, наши отношения развивались бы сами собой, естественно и постепенно. Я, конечно, знал, что вся эта школьная элита с большой припиздью, но у Августа она перевешивает всю критическую массу.       Потом он сам был не рад тому, что сделал, но назад уже ничего не вернешь. Вилле хлебнул тогда не хило. Но то, что нас не убивает, делает нас сильнее, так что мы выжили, и сейчас, я думаю, все эти испытания того стоили. Стоили того, что между нами сейчас.       Спасибо моей чуткой маме за то, что она с Сарой стала чаще уезжать на выходные к своей сестре. Я знаю, она это делает, что бы мы с Вилле смогли побыть вдвоем, без посторонних глаз и ушей.       Сегодня она и Сара ушли пораньше, я помог им собраться, отнес их сумки в машину. Мы пожелали друг другу хороших выходных, и они уехали. Я вернулся в дом, дожидаться своего принца, потому что, когда он на конец-то закончит со всеми школьными делами, он примчится ко мне.       Вилле.       Я собирался выехать сразу после уроков, но меня постоянно отвлекали, так что, когда я добрался до остановки, было уже темно. К черту ждать этот автобус, я вызвал такси.       Дверь дома открыта. Я захожу внутрь. В маленькой гостиной и кухне никого. Из комнаты Симона доносится звук гитары. Значит, он там, ждет. Я иду туда. Симон сидит на полу, скрестив ноги, и неуверенно перебирает струны, останавливается и заглядывает в бумаги, разложенные рядом. Я тихо стою в дверном проеме, он меня не видит, любуюсь его профилем, опущенным вниз, глазами, чуть приоткрытым ртом, языком, который проводит по нижней губе. И мой член уже начинает упираться в джинсы. Ну вот почему я так всегда реагирую на него? Как будто пьяный и кружится голова.       Бесшумно опускаюсь за его спиной на колени, а он откидывается мне на грудь и шепчет: «Я слышал, как ты пришел.» Провожу рукой по гладкой теплой коже живота под одеждой и вдыхаю запах его волос, его запах. Симон чуть вздрагивает, закрывает глаза, и его тело расслабляется. Я просто растворяюсь в этой нежности. Вывожу круги по всему его телу, целую его откинутую шею, мягкую кожу за ухом. Мой любимый, мой прекрасный, мой. Только мой. Чувствую его дыхание, вибрации, как его ведет от моих прикосновений.       Шепчу ему: «Хочу тебя, сейчас же», и провожу ладонью между его разведенных ног. Вообще, обычно, мы всегда это делаем гораздо жестче и быстрее, как будто куда-то летим, но сейчас торопиться некуда, можно плавно и медленно погружаться друг в друга. Снова тихо шепчу ему в самое ухо: «Хочу почувствовать тебя в себе.» Я замечаю, как дрогнули его ресницы, он тянется к моим губам и это наш первый поцелуй за несколько дней. Я очень скучал.       Он откладывает гитару далеко в сторону, поворачивается ко мне, стягивает с меня и с себя футболки. Сдвигает листы с нотами и за плечи кладёт меня на пол, а я его тяну за собой. Он садится на меня сверху, смотрит в глаза, гладит по шеи, груди, животу и возвращается движениями вверх. Подчиняет меня себе, оставляет на мне свои отпечатки. Сам я уже не могу поднять рук, я, кажется, провалился в пол. Закрываю глаза, а он продолжает смотреть. Пусть смотрит, как я упиваюсь его касаниями и улетаю от них. Он расстегивает мои джинсы и освобождает меня от одежды, продолжает свое путешествие руками по моему телу, оставляя россыпь мелких поцелуев вокруг моего члена, даже не касаясь его. О боже, эти ласки такие фантастические, чарующие и опьяняющие. —Так хорошо, Симме! Ты просто идеален! Потому что он знает, как доставить мне наслаждение и самому получить удовольствие.        Он сгибает мои ноги в коленях, и я легко подчиняюсь ему, целует внутреннюю поверхность бедер, и я чувствую, что его губы очень горячие. Проводит влажным пальцем по моей дырочке, и мое воображение подкидывает мне картинку, как он облизал свой палец перед этим. Сочетание этого видения и его движения возбуждает меня еще больше. Я тянусь руками к своему члену, он откидывает их, не давая мне прикоснуться к себе, и сам не трогает меня. Я закрываю ладонями лицо. Сладкая пытка. Из моего рта вырывается какой-то скулеж. — Блядь, Эриксон, ты садист!       Хочу уже полного контакта, и он понимает это и на время отстраняется. Я все еще лежу с закрытыми глазами и слышу, как он чем-то шуршит, звук расстегивающейся молнии, шелест одежды, щелчок пластиковой крышки. Знаю, что он делает, чувствую запах ванильного ароматизатора, прохладное прикосновение. Он проникает очень медленно, пока не доходит до самого конца и не замирает, чтобы я мог привыкнуть. Это совершенно потрясающее чувство наполненности моим любимым, когда наши сердца бьются с одинаковой частотой, одно дыхание на двоих, и я могу увидеть весь мир его глазами и думать его мыслями!       Даю ему знак, что он может двигаться. Он притягивает меня на себя за бедра и толкается, все больше увеличивая скорость. Я, наконец, открываю глаза, хочу видеть его лицо, каждую эмоцию, как он часто выдыхает через рот, а к мокрому лбу прилипают кудряшки. Я тоже хватаюсь за него и насаживаюсь еще сильнее. Хочу быть наполненным им до предела, принять его всего и отдать всего себя. Из горла выходит почти крик, и я вижу, как этот звук уносит моего любимого. Чувствую, как его член сокращается во мне, и эти вибрации проходят сквозь меня. Теперь его стон закручивает меня по спирали в какую-то воронку и поднимает вверх. Я кончаю, даже не дотронувшись до своего члена. Симон падает на меня, и я обхватываю его руками и ногами, чувствую, как по его телу еще пробегают разряды отпускающего оргазма, вызывая дрожь. Это чистый адреналин, экстрим. —Ты просто не реальный, Симме! Это, блядь, охуенно!       Симон.       С пола мы, наконец, перебираемся в постель. Вилле долго возится в подушках и одеяле, пока не устраивается поудобнее, и прижимается телом к моей спине. Снова зарывается носом в мои кудри, вдыхает мой запах. Это его излюбленный фетиш. Потому что я его и только для него. Я живу и дышу только благодаря тому, что он рядом, и если он когда-нибудь уйдет, то от меня останется лишь оболочка, ведь все, что меня наполняет, он заберет с собой. Он мой любовник, мой мальчик, мой принц, мой свет, все, что угодно. И он моя ЖИЗНЬ. Мой ВОЗДУХ.       Он шепчет мне на ухо такие признания, что мое сердце сейчас разорвется от счастья. За какие заслуги судьба столкнула меня с этим необычным человеком, будущим королем Швеции, позволив испытать бурю эмоции, этот восторг, трепет, желание, наслаждение близостью, впустить в себя все слова, которые он мне говорит. Я не верю сам себе, как это может быть все для меня одного. Я не могу надышаться, я захлебываюсь им и тону в нем.       Будет ли в моей жизни еще что-то подобное, столь же сильное? Поэтому сейчас важна каждая минута. Они мне понадобятся потом, для воспоминаний. Остается только молиться, чтобы все это продлилось как можно дольше, потому что оторвать от себя моего Вильгельма я смогу только с мясом, он врос в мою плоть так, что я - это он.       А Вилле, видимо, исчерпал весь запас слов о любви и перешел на всякие забавные пошлости, его ласковые поглаживания становятся все более настойчивыми, горячая кровь приливает к каждой клетке моего тела. Я чувствую плотность его члена, упирающегося в мой зад. Он специально снова заводит меня, не давая передышки, он просто, блядь, провокатор!       Ладно, принц. Резко откидывая одеяло, стремительно разворачиваю его на спину и сажусь на него. Я так хочу его, что теряю разум. Яростно впиваюсь в этот ухмыляющийся рот, втягиваю его губы, кусаю их и не могу оторваться, то, что он начинает выделывать языком у меня во рту, вырывает из моей груди стон, и, если это не прекратить, я кончу только от этого.        С трудом разрываю это сражение языками и перехожу на шею, грудь, живот, сползая по телу вниз, выпиваю каждый участок его тела, как будто хочу поглотить его. Он выстанывает мое имя и так извивается подо мной, что это похоже на какой-то неистовый танец, и я с размаху насаживаюсь ртом на его член. - Симми,— выкрикивает он и прижимает мою голову к паху, чтобы я вобрал его до самого конца. Достаточно одной минуты и нескольких плотных движений и мой рот наполняется горячей струей. Принимаю все до капли и чувствую, что сам сейчас взорвусь. Вилле отталкивает меня и с силой сжимает мой член именно так, как мне нужно сейчас, безудержно и жестко. Я выплескиваюсь так стремительно и долго, как будто воздерживался месяц. Чистая эйфория, только руки и рты! Мы снова набрасываемся друг на друга и так сплетаемся всеми конечностями, что превращаемся в шевелящийся клубок. — Вилле…я, — я собирался сказать ему так много слов, но дыхание перехватило. Ничего, я отправлю их тебе мысленно, но он и так все знает, мой Вилле.       Мы, наконец-то, успокаиваемся. И Вилле, кажется, уже отрубается. Я приглаживаю его раскиданные волосы, поправляю цепочку с крестиком, которая улетела на спину, мягко целую в губы и сам проваливаюсь в сладкую блаженную дрему.       Вилле.       Чувствую, как Симон выпутывается из наших рук и ног и встает. Я передвигаюсь на его теплое место, где он только что лежал, и блуждаю между сном и явью. Так спокойно спится мне только в этом доме, в этой постели. Слышу, как где-то течет вода, снова проваливаюсь в сон, но тут же выплываю от тихих шагов по комнате и открываю глаза. Я не могу определить время, за окном еще темно. Как всегда, свет горит в аквариуме, не знаю выключает его Симон когда-нибудь. — Зачем ты так рано встал? Который час? — Сейчас три ночи... или утра. Я хочу чего-нибудь поесть. — Ты рехнулся что ли совсем, Эриксон, встать в три часа утра в субботу, чтобы поесть? Ты серьезно? — Ну ты можешь не ходить со мной и продолжать спать. Я один поем.       Я поворачиваю к нему лицо и вижу, что он обернут только одним полотенцем вокруг бедер, а его мокрые кудряшки завились еще больше, и с них на плечи капает вода, стекая по груди. И мой член сразу начинает напрягаться. Просто супер утренний подъем во всех смыслах. Симон поднимает с пола джинсы. Но я его останавливаю. — Не надевай ничего. —Ладно,— он смеется и уходит.       Но я же ведь не из таких, кто начинает день в субботу так рано. Или из таких? Все же ночь создает уединение и отстраненность от мира, пока темно бег времени замирает или течет медленнее, и эта атмосфера пропадет с рассветом, когда на тебя обрушится вся дневная суета. Пока мы здесь вдвоем, надо использовать каждый момент, и не важно сколько показывают часы, сейчас времени нет. Да и вообще, как я теперь могу здесь спокойно спать, когда он ходит там ТАКОЙ. Раздетый и весь в мурашках от холодных капель.        Я слышу, как Симон на кухне хлопает дверцами и звенит посудой. Как же, один он поест! Щас! Практически бегом принимаю душ, надеваю трусы и рубашку Симона и спешу к нему. Он стоит у плиты и что-то размешивает в кастрюле. — Чего варишь? — Макароны. — Мы опять будем есть макароны с тонной кетчупа? — Да, а ты против? — Нет, не против. Ночь, макароны и ты — это элементы моей счастливой жизни!       Я обнимаю его и прижимаюсь к спине, целую влажную шею, скулу, я не могу себя заставить не делать этого. — Если ты так будешь продолжать, я обварю себе член. Ты же не хочешь мой вареный член себе на завтрак? — Нет, я предпочитаю его в сыром виде.       Но кто-нибудь оттащите меня от него, я, блядь, приклеился и не могу оторваться. Как гребаная коала на эвкалипте.       И эта тонкая полоска жестких черных волос, ныряющая в белое полотенце, которое так низко съехало, что вот-вот упадет. Если бы я был художником, то рисовал бы эту часть его тела каждый день. Я уже собираюсь упасть на колени и совершить обряд поклонения этому с ума сводящему месту, но понимаю, что если я это сделаю, то риск снимать макароны с моей головы более чем вероятен. — Я серьезно, Вилле, отвали, все же горячее!       Собираюсь с силами, отхожу от него и сажусь за стол. Симон плюхает горы макарон на две тарелки, одну подвигает мне, а свою обильно заливает кетчупом, садится напротив. Размешивает с чавкающим звуком, накручивает на вилку чуть ли не треть макарон, засовывает в рот и жует за обе щеки. Я не могу удержаться от смеха. Так забавно он выглядит. На столе лежит его телефон, я беру его и делаю несколько снимков Симона, поглощающего макароны. — Как в тебя помещается столько?       Он жует и пожимает плечами, запивает чем-то из чашки, и над его верхней губой появляется коричневая полоска. Он, блядь, облизывает ее языком! Я фотографирую это тоже. — Что там у тебя? —указываю на чашку. — Горячий шоколад. Хочешь? — и толкает ее мне. Я делаю глоток, это очень сладко. — В нем сахара, как кетчупа в твоих макаронах! Если ты и дальше будешь так питаться, то на гребле твоя лодка превратится в «Титаник». — Но ты же спасешь меня, мой Лео, не дашь мне утонуть, если я пойду ко дну, ты ведь не сможешь жить без меня.       Я откладываю телефон и принимаюсь за свои макароны. Да, верно, я не смогу жить без тебя. Потому что ты научил меня быть свободным, таким, каким сам был всегда. До этого я жил как кукла в коробке, но ты осветил все тайные закоулки моей души, вынул оттуда все сомнения, тревоги, страхи и неуверенность и заполнил их солнечным светом, новыми ощущениями, своим смехом и улыбкой, счастьем и любовью. Собой. И это дорогого стоит. Кажется, я задумался и не заметил, как теперь Симон фотографирует на телефон меня, меланхолично крутящего вилку. — Ты что-то загрустил.       Я чуть не выплюнул всю еду от неожиданности, потому что его босая нога под столом начала потирать мой член. Он как ни в чем не бывало продолжает наводить на меня камеру, снимая мою реакцию. —Я кое-что придумал,— он вскакивает. —Иди сюда,— и тянет меня на диван в гостиную. —Снимай рубашку. Так хорошо. Теперь приспусти вот так трусы… Ложись! —Зачем все это, Симон? —Я хочу, чтобы у нас были такие фотографии друг друга. Они будут только для нас. Ну пожалуйста, Вилле, согласись, давай пошалим немного! —Ладно.       И я делаю, как он сказал, и ложусь на диван. Он продолжает щелкать телефоном. —Теперь раздевайся совсем. Давай, Вилле, не стесняйся, поимпровизируй для меня. И я включаюсь в эту игру. Укладываюсь на живот, переворачиваюсь на бок, закидываю голову, закрываю глаза, провожу по телу руками, раздвигаю ноги и глажу свой член. Меня очень возбуждает эта фотосессия! —Твоя очередь, Симон.       Ну тут, конечно, на ринг выходит мастер! Он потрясающе владеет своим телом. Мне не надо ему ничего говорить, он все делает сам. Занимает мое место на диване, медленно стягивает свое полотенце, как будто дразнит, пока оно не исчезает окончательно.       Обнаженный Симон, лежащий на диване в полный рост — это произведение искусства.       То, что он вытворяет потом, заставляет меня чуть ли не пустить слюни до пола. Его тело расслабленно и движется плавно и естественно, на лице ни капли смущения. Я фотографирую его со всех сторон, особенно движения его рук, пальцы которых то зарываются в волосы, то касаются губ, то задерживаются между ног. Ну просто бесстыжий ангел! Все это выглядит так эротично, сексуально и маняще! Ну и на закуску, конечно, я делаю для себя снимок своего любимого места, того что от пупка с дорожкой вниз.       Он поднимается, забирает у меня телефон, и мы возвращаемся на кухню к столу и перелистываем кадры. И это, блядь, горячо! —Я прошу тебя, Симме, запароль эти фото в такую папку, чтоб туда даже зайти никто не смел. Не хватало нам еще по второму кругу просить прощения у нации. —Но всегда можно сказать, что это не мы на этих фото. —Это очень смешно, Симон, я, блядь, серьезно! —Я тоже серьезно,— он допивает свой шоколад. —Их никто не увидит, но потом, через несколько лет, когда ты станешь главой королевского дома, я буду продавать по одной фотографии журналистам. Я поторгуюсь с ними за каждую и наживу целое состояние! Как тебе мой план? —Ты, Эриксон, не сделаешь этого, я затрахаю тебя до смерти. —Ну это вряд ли, ты жить без меня не можешь. Хотя это тоже хорошая тема для поднятия твоего рейтинга — принц и труп его затраханного любовника! Жаль, что это мне уже не принесет никакой выгоды. —Вот знаешь что, Симон, тебе нужно иногда брать пример с Оски— он всегда молчит. Тебе нравится дразнить меня! —Мне не просто нравится, я обожаю тебя дразнить!       Я впиваюсь в этот сладкий шоколадный рот и совершенно теряю рассудок от вкусовых и тактильных ощущений. Симон как будто этого и ждал и отвечает мне с таким жаром, что я не сдерживаюсь, разворачиваю его к себе спиной и толкаю на стол животом, его голый зад прямо передо мной. На хрен смазку, ну серьезно, не ходить же за ней, так что, Эриксон, держись. Смачиваю его отверстие слюной и сразу толкаюсь в него. Симон вскрикивает, а я хватаю его кудри и тяну его голову вверх, надавливаю рукой на спину, увеличивая и без того уже сильный прогиб. Чувствую себя его хозяином, свою власть над ним, он позволит мне сделать с ним все что угодно. Яростно засасываю кожу на шеи, я оставлю там столько следов, сколько смогу. Я толкаюсь в него до предела, как будто хочу протаранить до самой макушки, но по звукам, которые издает Симон, понимаю, что ему это нравится. Обхватываю его член и иступленно двигаю рукой с верху вниз. Хоть я уже почти близко, намеренно замедляюсь. —Нет, Вилле, не останавливайся, быстрее, я тебя умоляю!       Вот так, правильно, хороший мальчик, умоляй меня! Мне тоже нравится тебя дразнить! Срываюсь на дикий ритм, его член бьется и сокращается в моей хватке и заливает ладонь горячей жидкостью, тело пробивает дрожь, и он в последний раз насаживается на меня, изгибаясь под каким-то совершенно не мыслимым углом. Я кончаю, ну очень шумно, хорошо, что никого нет дома, и опускаюсь ему на спину с дыханием марафонца. —Прости, прости, мне показалось, я сделал тебе больно. Я напрочь потерял контроль. Поднимаю полотенце и аккуратно обтираю его во всех местах, заглядывая в лицо. —Да расслабься уже. Это было великолепно. Не до смерти, конечно, но основательно. Вообще, я люблю, когда ты топ…       Убираем со стола, вытряхиваем в мусор обветренные макароны, моем посуду. Мы еще так и не оделись, и я смотрю, как двигается тело моего Симме, когда он нагибается и подбирает с пола одежду. Я реально завидую сам себе, что мне удалось заполучить такого прекрасного парня.       Мы возвращаемся в комнату. Воздух пропитался запахом пота, спермы и ванили. Надо бы и здесь навести порядок завтра, проветрить и проверить не оставили ли мы каких следов, например, смазку на видном месте. Конечно, Линда знает, что я приезжаю сюда уже два года не для того, чтобы поиграть в компьютер. Но все же…       Наконец мы забираемся под одеяло. —Скинешь мне потом эти фото. Знаешь, что я буду делать с ними, когда останусь один? —Знаю. Ты будешь вздыхать и думать: «Ты такой красивый, Симон!».       Мы смеемся. —Все правильно, именно это я и буду делать.       Я просто целую Симона в губы. Как же я люблю эти вечно улыбающиеся губы! Переворачиваюсь на бок, он обнимает меня, утыкается носом в мою шею, и я чувствую на ней его дыхание. —Симон. —Что? —Иди надень уже что-нибудь на себя и мне тоже принеси, потому что я так с тобой не усну. —Ладно.       Он возвращается с одеждой, и мы натягиваем на себя трусы и футболки и снова устраиваемся под одеялом.       Вот так уже лучше. Закрываем глаза, нужно поспать. Когда мы проснемся, будет уже позднее утро или даже день. И мы приготовим себе новый завтрак.       Люблю тебя, Симон.       Люблю тебя, Вилле.