No safe place

Уже третий раз за неделю Малфой задержался после окончания урока по зельеварению; профессор попросил его остаться на несколько минут, чтобы поговорить с ним наедине. Гермиона могла только презрительно закатить глаза, но мысль о том, что он не уважает ценность своего положения, раздражала ее так, как не должна была раздражать. Неужели он делает это нарочно? Может быть, и нет, потому что это казалось такой глупой тратой времени — задерживаться на несколько часов после уроков, чтобы изучать уроки, которые, как Гермиона была совершенно уверена, его совершенно не волновали. Но все же… для него это было похоже на постоянную битву с властью, и она часто задавалась вопросом, почему он так небрежно упускает свой шанс. Война не была добра ни к кому. Гермиона чувствовала скрытое напряжение и гнев, которые студенты подсознательно направляли друг на друга даже сейчас. Первые два месяца в Хогвартсе были самыми худшими; мерзкие угрозы между теми студентами, которые выбрали разные стороны на поле боя. В коридорах было небезопасно. Никакой защиты от отвратительных оскорблений, которые были брошены вокруг; эхо от каменных стен, когда студенты из разных факультетов проходили мимо друг друга, бросая проклятия и угрожая насилием друг другу на каждом шагу. Директор МакГонагалл ввела санкции по прошествии второй недели ноября. Каждый ученик получил строгое указание ходить по коридорам тихо и почтительно, иначе ему грозит исключение из школы. Сурово, но необходимо. Восьмикурсники были самыми худшими. Восьмикурсники видели все, сражались с этим и закончили войну с ранами, которые не заживали. Они ругались между собой, ожесточенные споры бушевали между теми, кто боролся за добро, и теми, кто выбрал иной путь. Иногда это становилось чересчур. Иногда это было уже слишком. Гермиона стала мишенью довольно быстро, несмотря на необходимость держать голову опущенной и догонять своих однокурсников. Все, что она хотела сделать — это получить свои оценки... Все, что ей нужно было сделать — это получить свои оценки. Как только она получит то, что ей нужно, она сможет уйти и найти работу, которая позволит ей жить без ежечасного присмотра. Она ненавидела, как люди смотрят на нее. Она ненавидела жалкие взгляды больше, чем те, которые наполнялись желчью, когда оставшиеся слизеринцы смотрели на нее. Она могла справиться с ненавистью, гневом и отвращением. Она могла справиться с недоверием и яростью. Чего она не могла понять, так это сочувствия. Никто из тех, кого она любила, не умер. Самые близкие ей люди потеряли своих любимых, и да, было тяжело проходить через самые темные времена со своими двумя лучшими друзьями. Но она не заслуживала ничьей жалости. Жалость заставляля ее чувствовать, что она потерпела неудачу. Слизеринцы были для нее хуже всех. Даже после всего, что случилось. Даже после того, как она и Гарри дали показания в поддержку некоторых из них, позволив сильным мира сего наказать их лишь испытательным сроком и не подлежащим обсуждению соглашением о возвращении в Хогвартс и окончании учебы. Даже тогда они смотрели на нее с ядом в глазах. Большой Зал напоминал минное поле. Не было никакой гарантии, что, проходя мимо их столика, она не будет встречена резкими взглядами и шепотом. Не то чтобы он отличался от любого другого года в школе. Но в этом году все было по-другому: рядом с ней не было ни Гарри, ни Рона. Ее ближайших союзников, к которым она могла бы обратиться, не было рядом. Гермиона встречала этот год одна. Классные комнаты были едва ли лучше, но она избегала зрительного контакта и почти все дни сидела одна, что означало возможность держаться подальше от насмешек и взглядов. Гермиона собрала свои вещи, не обращая внимания на молодого человека, который сидел, сгорбившись над своим рабочим столом; его белая оксфордская рубашка была расстегнута, а галстук свободно болтался на шее. Она рискнула бы предположить, что его челка свисала на глаза, блокируя его взгляд на мир, как это было всегда. Что с ним случилось? – Мисс Грейнджер, ваша последняя курсовая работа по противоядию от гнойников флобберчервей была экстраординарной, должен сказать ... — голос Слизнорта был слишком взволнованным и громким, заставляя ее слегка вздрогнуть. Сейчас она не нуждалась во внимании, ей просто нужно было выбраться из класса. — ...уровень детализации, который вы добавили к причинам за и против использования... — ...Спасибо, профессор, но мне действительно пора ... — заткнись, заткнись, заткнись. — ...самая увлекательная вещь, которую я видел написанной студентом за последние несколько лет ... — ...Я опоздаю на следующий ... — остановись. Просто остановись, пожалуйста. — ...действительно самая умная ведьма нашего века. — Он закончил, его улыбка сияла ей с другого конца тускло освещенного класса. Гермиона почувствовала, что ей становится жарко. Она любила похвалы. Она жаждала их при обычных обстоятельствах. Но не сейчас… только не перед ним. Не тогда, когда она чувствовала, как его глаза метались между ней и Слизнортом, после того, как Профессор попытался заговорить с ней. Драко Малфой был в высшей степени неблагодарным придурком, решила Гермиона. Он был злобным, полным ненависти и, казалось, был уверен в том, что мир ему чем-то обязан. Действительно нелепая идея, учитывая тот факт, что в настоящее время он обязан своей свободой ей – той самой личности, над которой он сейчас насмехался. Ничего не изменилось. Была надежда, что со временем это случится; пусть все наладится для всех, и, может быть, долгий путь к восстановлению для Волшебного мира не был бы таким враждебным. Но теперь Гермиона прекрасно понимала, что этого никогда не будет. Каждый чувствовал себя либо преданным, либо озлобленным, либо равнодушным к созданию нового общества, в котором каждый мог бы жить. Очевидно, включая Малфоя. Не было ни слова благодарности. Молчаливого перемирия не было. Он не прекращал бормотать обидные слова себе под нос, когда проходил мимо нее, и, конечно же, не было покоя, когда другие слизеринцы показывали ей свое отвращение к ней. Как будто то, что она защищала их и пыталась проявить солидарность, только ухудшило ее положение. Это была ошибка, и она стоила ей покоя на территории школы, которую она когда-то нежно называла домом. Слизнорт попрощался с ней и повернулся спиной к тому времени, как она пришла в себя. Она воспользовалась молчаливой возможностью, чтобы как можно быстрее выйти из класса, но, проходя мимо скамейки парня, который сидел ближе всех к выходу, ей пришлось успокоиться и постараться не реагировать на легкую насмешку, которую он бросил ей вполголоса. — Гребаная дура. Шипение, как будто он ничего и не говорил. Но она услышала его, и у нее не было выбора, кроме как собраться с силами и не реагировать на его подстрекательство. В последнее время она никогда не реагировала на его подначки, как бы ей этого ни хотелось. Она сделала несколько глубоких вдохов, выходя из класса, ее разум говорил ей найти своих друзей и забыться в их компании; забыть о том, что ей сказали, и уклониться от этого, как она всегда делала. Как она всегда делала. В этом-то и заключалась проблема, не так ли? Всегда… так было всегда, и у нее всегда были друзья, к которым она могла подбежать и дать ей совет или ободрить. Кто у нее теперь есть? Другие девочки были милыми, и Джинни, которая сейчас училась на седьмом курсе, поддерживала ее, но Гермиона была единственной, кто вернулся на свой восьмой курс из девочек Гриффиндора. Борьба за то, чтобы вернуться к нормальной жизни, оказалась в лучшем случае сложной задачей, и Гермиона не была уверена, хватит ли у нее душевных сил справиться с социальными аспектами жизни с разными людьми. Она провела так много времени в одиночестве в своей голове. Потратила так много времени на то, чтобы другие люди зависели от нее в плане безопасности. Временами ее переполняла потребность быть с друзьями. На самом деле все время. Она скучала по всему, что касалось их. Она скучала по всему, что было в ее жизни до этого. И Рон. Она скучала по милому, надежному Рону. И его, и Гарри взяли на обучение по стипендии авроров. Гермионе говорили, что в Министерстве весь мир лежит у ее ног, но она считала несправедливым идти на работу без соответствующей квалификации. Когда-нибудь она преуспеет в выбранной ею работе. Но сначала ей нужно было это заслужить. Прохладный воздух ударил в нее, когда она затянула шарф и опустила голову, проходя через продуваемый сквозняками коридор, совершая короткую прогулку от подземелий к Арифмантике, надеясь, что останется незамеченной, когда пройдет мимо довольно большой группы подростков в зеленых мантиях и галстуках. Она не могла справиться с раздражением, столкнувшись с ними сегодня днем. Не повезло. — Все еще ходит с задранным носом, посмотри на нее. — один из них плюнул в ее сторону, достаточно громко, чтобы она услышала. – Не имеет права смотреть вверх, кровь все еще грязная ... — Держу пари, что ей даже не нужно быть здесь, — усмехнулась другая, плотнее закутываясь в мантию и делая вид, что не слышит. — Ей не нужно бороться, как всем нам. — Хотел бы я посмотреть, как она борется. Успокойся. Не обращай на них внимания и живи дальше. Легче сказать, чем сделать, но она продолжала идти, приветственно кивнув паре пуффендуйцев, когда свернула за угол. Не все люди были плохими... просто большинство из них. Она была первой в Арифмантике. Она сидела, как всегда, одна, но тем не менее продолжала работать и с головой ушла в учебу. Если она погрузится, то у нее не будет времени думать ни о чем другом. У нее не будет времени чувствовать себя одинокой. *** Гермиона не была глупой; она слышала шепот. Она видела, как люди смотрели на нее в гриффиндорской гостиной, как будто она никогда не должна была быть там. Некоторые видели в ней странное чувство безопасности; «Золотая девочка» была здесь, а это означало, что они все в безопасности. Другие считали, что она делает их всех нежелательной мишенью. «Золотая девочка» была здесь, так что это означало, что все они были запятнаны теми же криками, что и она, рядом с некоторыми другими факультетами они чувствовали себя ничтожными. У каждого было свое мнение на этот счет, и, похоже, единственным, кто не мог открыто поделиться им, была она. Ей потребовалось в общей сложности пять дней, чтобы понять, что Общая комната — это не то место, где она хотела бы больше находиться. Место, которое она переросла, как и многие другие места в Замке. Джинни сказала ей не быть дурочкой; все это было у нее в голове, и все уважали ее и хотели, чтобы она составила компанию в Общей комнате. Джинни нравилось быть милой. Джинни нравилось поддерживать мир. Джинни не заставляла себя, когда знала, что Гермиона уже приняла решение. Но она никогда не сможет перерасти библиотеку. Библиотека была единственным местом, где она чувствовала себя в безопасности, чувствовала себя дома. Она привыкла оставаться там до позднего вечера, прежде чем лечь в постель и задернуть шторы вокруг кровати, отгородившись от мира на ночь. Теперь это была новая рутина. По крайней мере, до конца учебы. Если она сможет избежать большинства столкновений в течение следующих восьми месяцев, то будет свободна. Она получит свою квалификацию, и тогда мир действительно будет у ее ног. Она всегда выбирала более длинный маршрут, чтобы вернуться в свою комнату в общежитии из библиотеки. Извилистые, малоизвестные лестницы вокруг задней части Замка означали, что Гермиона могла приходить и уходить незамеченной; не многие студенты знали о коридорах, которые там находились. Гермиона нашла их только один раз, посмотрев на карту, которую Гарри дали близнецы Уизли на третьем курсе. Кроме того, более короткий путь означал, что ей придется пробираться мимо входа в змеиную яму. Не было никакого шанса, что она подставил свою спину под плеть, проходя мимо этого места без абсолютной необходимости. Однако сегодняшняя ночь, к сожалению, была одной из таких ночей. Она понимала, что пропустит комендантский час; она была поглощена книгой, которую читала, чтобы узнать больше об арифметике, которая должна была появиться в следующем семестре. Нарушение комендантского часа было бы катастрофой. Нарушение комендантского часа означало бы, что наблюдатели, совершающие обход, немедленно задержат ее за то, что она встала с постели раньше строгого графика. А этого просто не будет. По этой причине Гермионе пришлось пройти мимо ямы. Пройти прямо мимо светловолосой девушки с темными глазами, которая смотрела на нее все время, пока она целеустремленно шла. Она почти налетела на высокого темноволосого парня, который решительно преградил ей путь, врезавшись в плечо Гермионы, которая держала голову опущенной. – Смотри, куда идешь, грязная... – Не ругайся на нее — она отправит тебя в Азкабан, как отправила твоего отца... — Мне бы чертовски хотелось обладать такой силой, — сказал парень опасным тоном в ее сторону. Продолжай идти… просто продолжай идти… Вдох. Выдох. Они не могут причинить тебе вреда… Чуть впереди была небольшая группа, четыре человека стояли вокруг, тихо разговаривая друг с другом, когда она проходила мимо. Они ничего не сказали, но она чувствовала на себе взгляды всех до единой. Она думала, что была вне пределов слышимости, когда услышала: — Сучка-выскочка заслуживает всего, что ей причитается. Заявление или угроза? В любом случае это заставило ее похолодеть. Что именно она заслужила? Разве она виновата в том, что министерство сочло нужным заставить чистокровные семьи, оказавшиеся на другой стороне войны, заплатить за свои преступления за то, что они бросили их, как изгоев, на произвол судьбы? Была ли ее вина в том, что многие семьи, имевшие прочные связи со Слизерином, были вынуждены покинуть более высокооплачиваемую работу и жить ниже семей из других факультетов? Была ли она лично виновата в том, что студенты Слизерина, непосредственно вовлеченные в войну, находились под пристальным наблюдением профессоров Хогвартса, которым сообщали о любых опасениях? Очевидно, все они думали, что она во всем виновата. Гермиону считали вершиной света: эти студенты точно оценили ее и увидели в ней кого-то, кто мог взять на себя вину за то, что ее сторона сделала с ними. Было очень мало случаев в ее жизни, когда Гермиона Грейнджер сожалела о том, что пошла в Хогвартс. И все эти несколько раз были на ее восьмом курсе. *** Драко Малфой, должно быть, уже получил последнее предупреждение. Профессор Бабблинг стоял над своим столом с властным видом, который никак не влиял на непринужденность Малфоя, сидевшего, ссутулившись, в кресле, уставившись в стол. Условиями его нахождения в школе были хорошие оценки и отношение в классе. В эту минуту мальчик, казалось, не проявлял ни того, ни другого. Гермиона старалась не смотреть, но каждый раз, когда это происходило, она не могла не спросить себя: почему? Малфой делал это так часто, что казалось, будто он делает это нарочно, как будто хотел получить плохую репутацию. Не то чтобы ее это волновало. Во всяком случае, исключение Малфоя из школы только уменьшило бы ее проблемы. Особенно когда он смотрел на нее своими холодными глазами. Взгляды, которые заставляли ее все время отводить глаза. Гермиона краем глаза заметила, что профессор что-то записывает на пергаменте, когда она положила чернильницу обратно на спину и начала обходить стол. — Так не пойдет, мистер Малфой. — лепетал профессор. – Я думал, что в этом году вы хотели бы произвести лучшее впечатление, но ваш уровень работы... — Я понял. — Это было все, что Гермиона услышала в ответ, когда подошла к его столику. В его голосе вообще не было интонации, как будто он даже не присутствовал в комнате. – Возможно, придется принять особые меры... Тон профессора немного смягчился, когда она медленно подошла к столу, на котором сидел Малфой. Она не хотела совать нос в чужие дела, не хотела проявлять любопытство. Ей просто было интересно… — Ах! Возьмем, к примеру, мисс Грейнджер ... — и рука профессора коснулась ее плеча, заставив в ужасе остановиться. — Всегда идти навстречу целям своей курсовой работы и выкладываться по полной на уроках ... — Разве она не просто... — слова скатились с языка Малфоя, как яд. Его глаза нашли ее, когда он поднял глаза: ледяная внешность действовала на полную. — Вам не мешало бы на кого-нибудь равняться, мистер Малфой, —профессор продолжал, не замечая отвращения и унижения в глазах парня. — Я бы сказал, что с академической точки зрения мисс Грейнджер — прекрасное начало. — Профессор ... — предупредила Гермиона, у нее перехватило дыхание от презрительного взгляда Малфоя. — Разве она не просто... — он в ярости. Молчаливая, жгучая ярость, казавшаяся пустой снаружи, но она знала, как опасно у Малфоя внутри. Она не нуждалась в признании. Ей не нужно было подавать пример. Ей просто хотелось опустить голову и уйти. Уйти в ее безопасное место. — Мне нужно идти. — Она высвободилась из объятий профессора, устремила взгляд на выход и изо всех сил вцепилась в сумку с книгами. Сейчас она не хотела быть кем-то. Она просто хотела быть никем. *** Ноябрь перешел в декабрь, а с новым месяцем наступил пронизывающий холод. Из тех, что заставляли Гермиону брать одеяла в библиотеку с кружками чая, чтобы согреться при свечах, когда дни становились темнее. Странные рождественские украшения висели в случайных местах в стенах замка, заставляя ее вспомнить, что действительно было время для семьи, друзей и празднования. Время, когда веселье окутывало всех, согревая дух. Гермиона не чувствовала ничего подобного. В этом году она отказалась ехать в Нору – Гарри и Рон должны были тренироваться в праздничный период, и она не хотела обременять Молли еще одним ртом, который нужно было кормить за ее столом. Вместо этого она решила остаться в Хогвартсе, к большому разочарованию Джинни. В пятницу утром она отправила родителям открытку. Что-то простое, что не смутило бы их слишком сильно, но она чувствовала потребность в налаживании контакта время от времент, хотя знала, что они понятия не имеют, кто она такая. Небольшое утешение, чтобы облегчить ее вину. Они счастливы и блаженно не подозревают о ее существовании. Гермиона напоминала себе об этом ежедневно. Мантра, помогающая ей пережить этот день. Все, что она делала, было для общего блага… всегда было для общего блага. Она закрыла книгу, отметив, что видит свое дыхание в воздухе, когда медленно выдыхает и гасит свечу рядом с собой. Гермиона готовила свои вещи, собираясь на ночь, когда звуки из-за двери библиотеки привлекли ее внимание. Голоса. Хихиканье. Гермиона плотнее закуталась в одеяло и прижала к себе сумку с книгами. Когда она направилась к двери, шепот и шаги стали более отчетливыми. Теперь ее палочка лежала в руке, когда она сделала глубокий вдох, готовая противостоять тому, кто был по другую сторону двери. Рука на дверной ручке. Жгучая, белая боль. Она отпустила ее. Гермиона сдержала слезы, резкий вздох и крик, которые угрожали сорваться с ее рта, когда она подняла руку перед собой: мясистое красное пятно обожженной кожи в форме дверной ручки. Кто-то заколдовал его, чтобы обжечь ее. Гермиона покраснела. Используя противодействующее заклинание на дверной ручке после использования небольшого исцеляющего заклинания на руке, чтобы убрать боль, она сбросила одеяло и сумку с книгами, прежде чем распахнуть дверь полностью, ее палочка указала в коридор. Слизеринцы. Их было добрых шесть или семь человек, все разного возраста. Все глумились и смеялись над ней, глядя на красное пятно на ее ладони. Все находили это невероятно забавным, что они причинили ей так много боли. И посреди всего этого... Драко Малфой. Крещендо гнева внутри нее нарастало. Ситуация «сделай или умри». Это было неизбежно, если она хотела пережить следующие несколько мгновений и сохранить свое достоинство. Но что же делать в такой ситуации? Прежде чем Гермиона успела подумать, она рванулась вперед, ее палочка была направлена в лицо Малфоя, когда он усмехнулся ей. — Убери свою чертову палочку от моего лица, Грейнджер. — он плюнул в нее, его глаза были полны яд, когда они встретились с ее глазами. — Ты просто засранец. — она сплюнула в ответ, услышав, как остальные хихикают вокруг. — Вы все одинаковы. — И по какой именно причине ты присвоила этот титул всем нам без каких-либо доказательств? — он был угрожающим. Действительно угрожающим, когда он шагнул дальше к ее палочке, кончик которой теперь вонзился прямо в место под его подбородком, где начиналась шея. — Ты знаешь, что сделал. — она сказала ему как можно более ядовито. — Докажи это, — просто сказал он, проверяя ее пределы маленькой ухмылкой, появившейся на его изогнутых губах. — Потому что я ничего не сделал. Конечно, он был прав. Как она могла это доказать? Не было никакого способа доказать, что они сделали с ней... что они будут продолжать делать с ней. Ей понадобятся веские доказательства, чтобы пойти дальше. Кто угодно мог зачаровать дверную ручку… Ее палочка опустилась вместе с ее решимостью. Она почувствовала, как стыд подступает к ней, когда ее адреналин начал убывать. Неужели она действительно это сделала? Неужели она действительно чуть не напала на Малфоя с палочкой, не подумав? Неужели она действительно думала, что насилие — лучший вариант вместо того, чтобы просто уйти? Может быть, в другой жизни она стояла бы там и сражалась до победного конца, но не сейчас ... не сегодня ночью среди змей. Она просто хотела покоя. Гермиона отвернулась, повернувшись спиной к блондинке, и, стараясь не обращать внимания на смех, попыталась собрать свои вещи у двери в библиотеку. — Черт возьми, посмотри на нее ... Она даже за себя постоять не может. — это заявление заставило ее остановиться. — Она уже не такая охрененно золотая, да? Грустная маленькая грязнокровка. Она замахнулась, прежде чем остановиться, на слизеринца, который произнес эти слова. Ее кровь вскипела, когда она повернулась с затуманенными глазами и сосредоточилась на теле перед ней, ее руки сжались в кулаки, когда она быстро установила прямой зрительный контакт с его лицом. Раздался треск. Внезапный удар. Глубокий вдох. Ее кулаки обрушились на тело, ударяя теплую плоть везде, где только могла. Он попытался завоевать преимущество – шок от ее нападения прошел, и она могла сказать, что он пытался отбиться от нее. Она видела вспышки всего произошедшего: ядовитые слова и мерзкий смех, оскорбления и вещи, которым никогда не следовало позволять слетать с губ, резкие взгляды и вульгарные реплики, направленные на нее каждым, кто окликал ее, когда она изо всех сил старалась не лезть не в свое дело. Его близость была первой, когда она почувствовала, как его руки обхватили ее запястья, чтобы она не ударила его. Она попыталась отбиться, но он был слишком силен для нее. Толпа вокруг них, казалось, сдвинулась, и было трудно понять, кто есть кто и где она стоит. Должно быть, она несколько раз наступала на его ноги, потому что слышала, как он хрипит от боли. Если она будет продолжать бороться, если она будет продолжать размахивать руками, то ее никто не остановит. Если она будет твердить себе, что остановится, когда он окажется на полу, то она с радостью перенесет последствия, которые последуют за этим. Потому что будут последствия, большие последствия. Но ее адреналин не заботился ни о чем из этого в данный момент; он заботился только о том, чтобы она продолжала атаковать до тех пор, пока больше не сможет этого делать. Но потом он неизбежно взял над ней верх. Она почувствовала себя скованной, когда одной из его рук удалось схватить ее за запястья. Она изо всех сил потянулась к нему, но тут же потеряла равновесие и начала падать. Он начал падать вместе с ней. Никогда еще она не была так близко к мужчине, как сейчас. Никогда раньше она не испытывала борьбу и не хватала ртом воздух, когда на нее сверху ложилось тело, чтобы остановить ее движения. Она продолжала метаться на полу, лишь слегка осознавая лица, смотрящие вниз на неё и на него. Его тело было твердым и горячим, когда он держал обе ее руки в захвате над головой, одной рукой упираясь в пол. Время от времени она слышала его ворчание, пока прижималась к его ребрам, пытаясь причинить ему боль. Грудь к груди, такое положение было совершенно новым для нее. Он прижал её своим телом, пытаясь взять ситуацию под контроль. – Прекрати, мать твою, драться, Грейнджер... хватит, — его голос хрипел ей в ухо, когда его колени пытались контролировать ее ноги под ним. Нет Пока все ее дыхание не покинет тело. Она не перестанет бороться. Ее глаза уловили запах крови. Не ее. Его. Малфоя. Из носа у него текла кровь, а на светлой брови виднелась небольшая ссадина — должно быть, она ударила его кулаком. Прекрасно. Если она собиралась принять наказание от всех них за что-то не под контрольное ей, то Малфой мог принять наказание за всех их и за то, что они сказали и сделали с ней. Она задвигала бедрами, пытаясь сбросить его с себя. Он издал болезненный звук, пытаясь выровнять своё тело так, чтобы остановить ее движения. – Я блядь клянусь, Грейнджер, прекрати это или... — Или что? — слова прозвучали опасным тоном, заставив Малфоя встретиться с ней глазами, продолжая сопротивляться. Уверенная рука на ее горле была не тем ответом, который она ожидала получить. Она почувствовала, как его теплые пальцы прижались к ней, заставляя сделать глубокий вдох. — Из-за тебя нас обоих вышвырнут на хрен, Грейнджер, ты этого хочешь? — Его голос донесся до ее ушей, когда она закрыла глаза, ее тело внезапно перестало чувствовать ничего, кроме Малфоя и его тела на ней. Кулаки прижаты над ее головой, а его пальцы обхватили ее горло, когда он посмотрел на нее сверху вниз. — Ты этого хочешь, Грейнджер? Почти не двигаясь, она почувствовала, как его пальцы дернулись вокруг нее, чуть сильнее сжимая ее горло, пока она лежала, не давая ему ответа. Она чувствовала силу его хватки. Она чувствовала, как его вес смещается на нее, его бедра двигаются, а ноги обвиваются вокруг ее собственных, когда ее движения затихают. Его дыхание у ее уха. — Отвечай мне, черт возьми. Его голос окутал ее, когда его пальцы сжали ее горло еще немного. Обрывки мыслей мелькали в её голове; она чувствовала, как его бедра сместились ниже, а пальцы сжались вокруг её горла, когда он случайно упал на неё. Ох... У нее вырвался вздох. Тихий вздох, который могли услышать только они вдвоем. Гермиона вздохнула. Малфой выдохнул. Мгновение тишины повисло в воздухе, заряженное чем-то незнакомым, когда Малфой неподвижно лежал на ней, его тело больше не сопротивлялось ей. Она открыла глаза, свет снова затуманил ее зрение. Серебро. Он смотрел на нее так, словно видел, как что-то дикое проявляется в ней. Что-то темное и лживое. Что-то сродни предательству. Казалось, прошли часы, но она знала, что на самом деле прошли секунды, когда она снова начала слышать звуки толпы, звуки их насмешек и смеха, когда они продолжали смотреть на них двоих на полу. Малфой просто продолжал смотреть прямо на нее, что-то темное было в его глазах, когда он все еще держал ее горло и кулаки в своих сильных руках, хотя без борьбы он мог бы легко освободиться от неё сейчас. Что она сделала? Что здесь произошло? Что она допустила? Она попыталась разорвать зрительный контакт, но обнаружила, что не может этого сделать, как будто он держал ее. Мощная хватка. — Отвечай мне, Грейнджер, — повторил он сердито, будто что-то большее, чем ее кулаки, летящие на него, заставило его выйти из себя. Наконец она медленно покачала головой, чтобы только он мог видеть. Конечно, нет. Ей нужны были результаты экзаменов, чтобы двигаться дальше в своей жизни... Конечно, она не хотела искушать судьбу, будучи исключенной из школы. Давление на ее шею и кулаки, наконец, ослабло, и Малфой вскочил с нее и пошел прочь, прежде чем она успела оторваться от земли. Практически убегая, чтобы хоть немного дистанцироваться от предыдущей близости к ней. Не было никакой ехидной словесной атаки. Не хвастался тем, что победил ее. Просто повернулся спиной к ней, исчезая на лестнице в общую комнату Слизерина. Стая последовала за ним, обменявшись с ней отвратительными прощаниями, но Гермиона не обращала внимания ни на кого другого. Она просто побежала. Бежала в безопасное место. Бежала к успокоению. Бежала, спасая свою жизнь.