Доверие

Ода доверяет Дазаю. Дазай до сих пор не понимает, почему. Он ненадежен, может вытворить что угодно, подставить их обоих, но Одасаку... однажды поверив, не прекращает. Позволяет прикрывать спину, защищать себя — потому что «Безупречность» не всегда спасает. И кто-то живой, чувствующий, заслуживающий доверия, не помешает. В связи с этим Дазай ещё больше не понимает, почему Одасаку рядом с ним. Но он не позволяет себе ни попыток суицида, ни глупостей, когда на кону чужая жизнь. Одно дело — играть со своей смертью. А другое — со смертью того, кто доверился. Тут уже не до шуток и издевательств. Хотя если бы на месте Оды был кто-то другой, Дазай без раздумий бы подверг его опасности. Знает ли об этом Одасаку? Кажется, знает. Потому и смотрит напряжённо и немного недовольно, когда он возвращается и рассказывает о том, как его чуть не подстрелили, а подчинённых почти убили. Выжили только из-за того, что вовремя прибыл Хироцу с Чёрными Ящерицами. Хотя Дазай был бы не против умереть. — Ты действительно очень странный мафиози, — подмечает он, сидя рядом с Одасаку в «Люпине». — За людей тревожишься, за детьми ухаживаешь, мне доверяешь. Ода пожимает плечами. — И что странного в последнем? — Я — не лучший вариант человека, которому можно доверять. На самом деле... Дазаю даже приятно. Потому что Оду он впустил в свою тьму, позволил ворошить осколки души, а с этими осколками он обращается так бережно, будто хочет склеить заботой и добротой. Это невозможно, но это не значит, что Дазаю бы не хотелось, чтобы был человек, который пытается. Одасаку тяжело вздыхает, протягивает руку и молча запускает пальцы в его спутанные волосы. Дазай прижимается к ладони, подставляет голову для едва ощутимой ласки. — Одасаку. — Да, Дазай? Вместо того, чтобы отвечать, Дазай молча падает ему на руки, закрывая глаза. Он знает — его поймают. В первый раз ловили, этот — не исключение. Ода доверяет ему. Ода знает, что может рассчитывать на его помощь. Дазай... нет, не знает, привык сомневаться во всём, искать подвох, но понимает, что может рассчитывать на помощь Одасаку. На странную дружбу с мафиози почти самого низкого ранга внимания уже не обращают. По крайней мере не новички. Дазаю, строго говоря, вообще плевать, что там о нём подумают. Размяк? Ослаб? Пистолет, пуля в голову — и тела нет. Одасаку таких методов не одобряет. Одасаку качает головой и с укоризной говорит, что зря убивает и зря тратит патроны. Дазаю в принципе не жаль ни людей, ни пуль, но он прислушивается к чужим словам и останавливается. — Вы живы только благодаря моей благосклонности к Одасаку. Ода едва заметно морщится, но ничего не говорит. Дазай отходит к нему, хлопает по плечу и очень дружелюбно улыбается пешкам. Они этого жеста не оценивают. — Приберитесь здесь. Идём, Одасаку. — И выходит из пыточной.

***

Одасаку чаще молчит, чем говорит. Дазай это ценит. По правде говоря, он ценит в Одасаку всё. Спокойствие, умение слушать и слышать, умение быть жёстким, когда необходимо; принципиальность, надёжность, ответственность. Ценит его заботу. Ценит в нём то, от чего отказался сам — душу. Дазай не обманывается, думая лишь о положительных сторонах Одасаку. Дазай знает, каким Ода был, что он умеет, знает, что он был хладнокровным убийцей, что он может, при желании, убить даже его — если Дазай вовремя не обнулит «Безупречность». Да и без неё, скорее всего, сможет. И он знает, что Ода не собирается этого делать. Что даже мысли такой не допустит. А ещё Одасаку прямой, как палка. Со своими лабиринтами в голове Дазай ощущает себя рядом с ним... странно. Но так спокойнее — не нужно искать скрытый смысл в чужих словах, потому что у Одасаку что в голове, то и на языке. Хотя он скрывается практически так же хорошо, как и сам Дазай — только маску не носит, ходит вечно спокойным, потому что изнутри такой же. А он не такой. Снаружи Дазай кто угодно, только не он сам. Это получается само собой, но Одасаку умеет смотреть сквозь маски. И Дазая это совсем не напрягает. Иногда он приходит к Одасаку в гости. Почти жить, конечно, но это не очень важно. — Одасаку, как ты думаешь, есть ли в жизни ценность? — Дело не в ценности, Дазай. А в том, чтобы был смысл. Тогда и ценность появится. — Одасаку гладит его, пока он лежит рядом, растянувшись на кровати в полный рост и уложив голову на крепкое плечо. Чужие длинные пальцы едва ощутимо перебирают и приглаживают волосы, и Дазай блаженно жмурится. За окном уже темно, но спать не тянет. Хотя в чужих руках очень тепло и мирно. Именно поэтому он закрывает глаза, доверяя Одасаку себя. — Я не вижу. — Дазай жмётся к тёплому боку, — я не знаю, в чём искать этот смысл. И слышит чужой вздох. Ещё через несколько секунд чувствует, что голова сползает с чужого плеча — Ода поворачивается на бок, устраиваясь поудобнее. А потом тепла становится больше, чем до этого — его заключают в объятия. Ода утыкается носом в его макушку, снова вздыхая. Дазай кладёт ладонь на его грудь, чувствует, как бьётся чужое сердце — быстрее, чем обычно. И взгляд Одасаку — тяжёлый, взволнованный, — он тоже чувствует. — Если это ответ, то он мне нравится, — Дазай преувеличенно радостно сообщает это ему, обнимая в ответ. А потом уже серьёзно добавляет: — Я был бы рад, если бы это было смыслом. Честно. И, не открывая глаз, прижимается плотнее, чувствуя, с какой бережностью грубоватая ладонь Одасаку скользит по его спине. Он уже не путается в ощущениях, как раньше — не видит опасности в прикосновениях, не чувствует смеси дикой злобы и страха. Он гладит его в ответ, утыкается лбом в плечо, скрытое мягкой тканью пижамы, и тихо чихает, когда её волокна щекочут нос. — Я тоже был бы рад, если бы ты нашёл этот смысл, — Одасаку хрипло усмехается в его волосы, — уверен, в конце концов ты это сделаешь. — Почему ты веришь в меня больше, чем я в себя, Одасаку? Ода пожимает плечами. — Думаю, потому что я твой друг. Дазай незаметно для него улыбается. Получается не вымученно или притворно, а искренне и мягко. Ему даже интересно, как отреагировал бы Одасаку. Поэтому он немного отодвигается и улыбается снова, глядя ему в глаза. Удивление и ответную улыбку (такую же искреннюю) Дазай запоминает надолго. — Приятных снов, Дазай. — Одасаку отпускает его, ложась на спину, и укрывается одеялом. Дазай не двигается с места. Более того — снова забирается к нему под бок, кладёт голову на грудь, ловя ровное биение сердца. И обнимает одной рукой, закрывая глаза. Что бы он ни говорил, ему нужен Одасаку рядом. — Спокойной, Одасаку. Ты же не против, если я рядом посплю? — Дазай поднимает голову. Наверное, стоило задать этот вопрос раньше. Но он никогда не отличался тактичностью и умением уважать чужие границы, хотя рядом с Одасаку пытался и пытается. — Спи спокойно. — Ода обнимает его, и Дазай ложится обратно — в кольцо чужих рук, в уже ставшее привычным тепло. Глубокое дыхание и ровный стук сердца баюкают, и он медленно проваливается в сон. И вправду спит спокойно. Даже почти не удивляется с утра, что кошмаров не было. Лишь шутит про себя, что безупречность Оды даже на плохие сны распространяется. И отпускать его не очень-то хочет — вдруг сегодня бомбу идти обезвреживать прикажут? Вдруг не поможет способность? Дазай тяжело вздыхает про себя, пытается натянуть маску весёлого человека, ни о чём не тревожащегося, но тут Одасаку открывает глаза. Ему хватает одного взгляда на дрожащие от напряжения руки, вцепившиеся в него, на фальшивую улыбку, на капельки пота на висках, чтобы понять, что что-то не так. Он резко садится в кровати, осторожно тянет Дазая к себе — и Дазай прячет лицо в его плече. Старается дышать глубоко, но дыхание всё равно сбивается. И тогда Одасаку мягко берёт его за ладонь, прижимая её к своей груди, накрывает своей. Дазай тихо фыркает, но вжимается в него так, что самому больно. Ловит сердечные ритмы, закрывает глаза. Облегчение накрывает с головой. Он ещё переживает, но уже чуть меньше. — Давай так: если вдруг тебя отправят обезвреживать очередную бомбу, ты позвонишь мне? Я пришлю кого-нибудь. Дазай знает, что Ода не сделает этого. Не захочет отрывать от дел. Но всегда предлагает ему такой вариант. Он знает, что Одасаку справится, как обычно, хотя сам не может справиться со своим страхом. Он слишком велик для одного Дазая. — Всё будет в порядке. — Одасаку слабо сжимает его ладонь, делится своим теплом, и Дазай понимает, что верит в это. Потому что... Дазай доверяет Оде.

***

Куникида не доверяет Дазаю. Дазай, в общем-то, отвечает ему тем же. Доверять идеалисту, помешанному на своих принципах? Увольте. Ещё подставит, а потом оправдывать необходимостью начнёт. Дазай не видит смысла смотреть глубже, дальше, как он делал всегда. Он уверен, что то, что видит перед собой — оно настоящее. Да и зачем ему это? Он работать пришёл, чтобы... помогать людям. Как сказал Одасаку. Он заново учится работать в коллективе, даже влился в него быстро. Только напарник не очень нравится. Это, разумеется, взаимно. Порой он думает о том, что его хотят придушить. На месте Куникиды он бы так и сделал. А не тянул из петли, реки, не выбивал бы из рук пистолет. Хотя Дазаю за это прилетает. И за выходки безумные, ненормальные, и за попытки самоубийства, и за отлынивание от работы. — Дазай! — Куникида вновь стоит над ним. В его глазах — гнев, в словах — раздражение. Дазай даже не двигается. — Чего, Куникидушка? А ещё он забавно бесится от прозвища. Хмурится так, что аж лицо перекашивает, сжимает руки в кулаки — но не бьёт его, хотя очень, очень хочет. — Ты опять отлыниваешь от работы! Сколько можно?! Дазай приоткрывает глаза, но не вслушивается в тираду. И не испытывает ни неловкости, ни стыда за то, что молча встаёт и проходит мимо напарника, который от злости чуть ли не взрывается. Ему, честно говоря, вообще плевать. Но через какое-то время Дазай начинает привыкать. И к стремлению к неведомым идеалам, и к гиперответственности, и к требованиям, и... Да ко всему привыкает. Это кажется ему странным. Он обычно просто игнорирует все заморочки других людей (за исключением одного, но это не так важно), но не привыкает, и уж тем более — не начинает понимать. Но сейчас... Сейчас Дазай понимает, что Куникида такой. И что он невыносимо сильно напоминает ему кого-то. Но доверять свою жизнь всё так же не готов. Да, было бы неплохо в случае чужой халатности погибнуть, но это скорее всего будет больно. А этого ему не надо. Куникида ему тоже не доверяет. В день гибели Одасаку — три года прошло — ему плохо с самого утра. Дазай пытается это игнорировать, но у него не слишком-то хорошо получается. Настолько, что это замечает Куникида, который обычно ходит, уткнувшись в свой бесценный «Идеал». — Что с тобой происходит снова? — И даже блокнот опускает. — У меня болит душа, — жалуется Дазай. Ему и правда больно — в горле ком, в груди что-то давит, ребра сдавливает. Куникида презрительно фыркает и отворачивается, не воспринимая его слова всерьёз. А Дазай чувствует, что безумно скучает по Одасаку. Боль становится сильнее. Одасаку бы его понял. К нему можно было бы прижаться, пока никто не видит, превратиться из весёлого и всегда расслабленного человека в уставшего и морально убитого Дазая Осаму. Можно было бы уткнуться лицом в знакомую, пахнущую табаком, мужским одеколоном и немного порохом рубашку, спрятать перебинтованные руки под чужим пальто, закрыть глаза и пожаловаться на эти странные ощущения. Задать вопрос и получить спокойный ответ. Пригреться и остаться рядом. Но теперь вместо тёплой груди его ждёт лишь холодное надгробие. А вместо взволнованного взгляда — раздражённый. Что поделать — судьба. Терять тех, кого он терять не хочет. Куникида тяжело вздыхает, стоя к нему спиной. — Может, к Йосано обратишься? — Зачем? Я не ранен. — Твоё состояние оставляет желать лучшего. — Куникида снова поворачивается к нему, складывает руки на груди и смотрит хмуро сверху вниз. — Как и твоё, — парирует Дазай, — где это видано, чтобы кто-то выходил из себя из-за неправильно написанного предложения в отчёте? — Ты совсем уже... — Куникида цедит себе под нос что-то гневное, но не торопится это обрушивать на Дазая. Он этим бессовестно пользуется: — Куникидушка, будешь так беситься — все нервы истреплешь. Куникида снова срывается на него, а Дазай чувствует себя чуточку лучше. Выплеснул часть боли, эмоций наружу — а с остальным как-нибудь сам разберётся. Но всё меняется каждый раз, когда они идут на задания. Они понимают друг друга с полуслова, прикрывают спины, забывают о том, что вообще-то друг другу не доверяют. Куникида забывает про свои слова о том, что ему даже стакан с водой доверить нельзя, не то что жизнь другого человека, а Дазай игнорирует свои убеждения, что лучшая защита для него — он сам. Даже не пытается ничего выкинуть. Отказывается от очередной попытки самоубийства, зная, что это пошлёт к чёрту успешное выполнение работы, что скорее всего Куникида бросится на помощь. И подставится. Дазай не доверяет Куникиде, но и не хочет, чтобы с ним что-то случилось. Слишком много на нём завязано. Слишком важен для остальных. Дазай может представить Агентство даже без Рампо, но не без Куникиды. Он знает, понимает, чувствует его. И теперь почти видит чужое нутро. Куникида боится. Куникида почти целиком состоит из этих страхов, крест-накрест идущих, лоскутами сшитых. Куникида боится не соответствовать, подставить, сделать что-то неправильно, потерять, забыть, не успеть, не справиться... За этим ворохом проблем не видно ничего другого. Куникида вспыльчивый, эмоциональный — по отношению к нему, по крайней мере, он не скупится ни на злость, ни на раздражение. На заботу о Кенджи и Танидзаки, напоминания о том, чтобы вовремя поели, пошли домой, не забывали отдохнуть — тоже. Но это не мешает ему быть ответственным и собранным сотрудником. И Дазаю даже немного интересно — впервые с гибели единственного близкого человека в его жизни, — кто же прячется под страхами Куникиды?

***

Ответ Дазай получает лишь через полгода, когда авторитет Агентства пытается уничтожить очередная никому раньше не известная организация, вышедшая из тени, а он пытается уничтожить себя одним прыжком в воду. Но в тот самый момент, когда он собирается сделать шаг, в кармане звонит телефон. — Куникиду... — Ты где, Дазай? Ты нужен сейчас около главного стадиона Йокогамы, у нас проблемы, — голос Куникиды, несмотря на то, что он говорит, спокойный. На заднем фоне слышны взрывы и крики, поэтому Дазай, недолго думая, перемахивает через ограждение. Самоубийство подождёт, так уж и быть. Не то чтобы Дазая сильно волнуют чужие жизни, но будет обидно, если кто-то погибнет. Потому что если это произойдёт, винить Куникида будет в этом не его, а себя — потому что доверился, понадеялся на то, что он придёт вовремя. Так что Дазай ускоряется, обгоняя случайных прохожих. Кого-то чуть с ног не сбивает, но не останавливается. Хорошим быть никогда не было легко, да? Он приходит вовремя. В тот самый момент, когда появляются новые враги, а Куникида от усталости и боли не в состоянии стоять на ногах. И тогда Дазай частично берёт руководство на себя, давая напарнику передышку. Раздаёт указания, говорит всем, что делать, сам действует быстро и чётко — без прежних беззаботности и расслабленности. Он знает, когда нужно изменить настрой, чтобы всё прошло как надо. Кенджи пули нипочём — он отправляет его в открытую на врагов. Танидзаки приказывает использовать «Мелкий снег» и укрыть не успевших сбежать людей, чтобы безопасно их увести. Куникида использует световую гранату, чтобы дать возможность Кенджи подобраться ближе, а противникам не дать открыть огонь, чтобы уменьшить опасность попадания по мирным жителям. Способность Танидзаки, увы, не гарантирует неуязвимости. Сам Дазай держится в стороне. Ему лезть глупо. Одарённых среди них нет, обнулять нечего. Всё заканчивается быстро. И только после этого Дазай узнаёт от Танидзаки, что пока он до этого момента искал способы совершить самоубийство, Куникида пытался понять, на что нападёт эта организация. И куда заложит взрывчатку. Угадал. Дазай не сомневался в его уме. Но в голове всплывают воспоминания о том, как Куникида просил его помочь с разгадкой, а он лишь отмахивался. Что-то неприятно покалывает в груди. Укол совести? Вздор. — Пойду разберусь с бомбой, — Куникида выпрямляется, зажимая повреждённый бок. — Дазай, за главного. Их может быть больше, так что лучше наблюдайте. «Всё будет в порядке», — сказал ему однажды Одасаку. А потом оказался при смерти в больнице, потому что бросился укрывать неизвестно откуда взявшихся детей от бомбы, которую пошёл обезвреживать. И предвидение не помогло. Если бы он думал о себе, то остался бы невредимым, способность бы уберегла. А Куникида не умеет думать о себе. Что, если?.. — Стой, я!.. — но с губ едва не срывается другое имя. Куникида останавливается. — Ты хочешь сказать что-то важное? — ...Нет. Нет. Иди. — Дазай качает головой, зная, что этого жеста не увидят. Куникида уходит, хромая. Они ждут. Минуту, две, три, пять, десять. Дазай хмурится и уже хочет пойти следом. На звонки Куникида не отвечает, будто исчез. И... Взрыв. Дазай замирает. Дальнейшие события он запоминает плохо: всё как в бреду. Только не так, только не сейчас, не тогда, когда он почти понял, что происходит. Только не снова оказаться в одиночестве. Только не снова привыкать к тому, что никто не ищет, некого искать. Его уводят, не пускают к месту взрыва. Дазай едва с ума не сходит от незнания того, что там произошло. Йосано рядом не было, почему Куникида её не взял с собой? Почему её нет и в Агентстве? Где она? Фукудзава никуда не отпускает его из офиса. — Дазай, ты наделаешь того, о чём в дальнейшем пожалеешь. Подожди немного. Дазай улыбается так угрожающе-ласково, что Танидзаки и Кенджи вылетают в коридор, а Наоми прячется за спиной Кирако, даже не заходя внутрь. Директор не проникается. — Дазай. — При всём моем уважении, вы не сможете меня удержать, если я захочу уйти, Фукудзава-сан, — с предельной вежливостью отзывается Дазай, — и лучше дайте мне уй... — И куда ты уходить собрался, маньяк-суицидник?! — На пороге появляется Куникида. — Что вообще успело произойти, пока меня не было? Дазай забывает прикрыть рот. Фукудзава подходит к Куникиде, что-то тихо говорит ему и уходит. В помещении они остаются вдвоём. Дазай делает шаг вперёд на почти ватных ногах. Внешне он спокоен, но внутри... Как?.. — Что случилось? — повторяет Куникида, стоя на месте, а Дазай подходит лишь ближе и ближе, вдыхая едва уловимые ароматы одеколона и чернил — от Куникиды всегда так пахнет, он знает. Но сегодня к этим запахам примешивается другой. Порох. И Дазай замирает, поднимая глаза. Ему чудится, что глаза, в которых загорается волнение, не салатовые, а синие, что то, во что он утыкается в следующие секунды лбом — не бежевый жилет, а бежевое пальто. Что рядом не Куникида, а... Одасаку. Который обнимает его, стискивая в крепких руках так, что дышать становится немного трудно. Но, что странно — намного легче. И в этот самый момент Дазай осознаёт, как же сильно они похожи. И как же сильно он сам запутался в себе. Он сейчас, в Агентстве, ни разу не настоящий. Он шутливый, весёлый, серьёзный, жестокий... Какой угодно, но не открытый и не искренний. — Почему... бомба взорвалась? — голос кажется чужим. — Как ты выжил?.. — Ты серьёзно? Ты меня хоть когда-то слушаешь? Я перед кем тогда распинался?! Точно, план. Дазай качает головой, слышит над головой тяжёлый вздох. — Я так и знал. Это было необходимо, чтобы выманить оставшихся членов организации. Они решили, что я мёртв, и... — Я тоже решил, что ты мёртв, — перебивает его Дазай. — Как ты мог? Почему ты не сказал мне хотя бы там о том, что хочешь сделать, если знал, что я не слушал? — Чтобы потом ты решил подорваться на этой бомбе? И объяснять было бы долго. — Тебе стоит больше мне доверять. Дазай прекрасно знает, насколько это смехотворно звучит. Доверять — ему? Куникида обнимает его крепче. Дазай чувствует запах бинтов, осторожно обнимает напарника за плечи, чтобы не травмировать в случае чего. — Почему Йосано не вылечила твой бок? — Я обращусь к ней позже, мне на месте обработали и забинтовали всё. Пуля прошла по касательной, царапнула только. Значит он и физически в порядке. Дазай расслабляется чуть больше. Не до конца — ему могли солгать о состоянии. — Тебе нужно больше доверять мне, — внезапно возвращает ему его же фразу Куникида. — Неужели ты думал, что у меня ничего не было продумано? — Я думал, что ты в случае чего подставишься и пострадаешь. Как делаешь всегда. Куникида сдавленно фыркает, но когда он отвечает, его голос предельно серьёзен: — Если бы это было необходимо — да. Там были дети, мало ли что могло произойти. Дазай стискивает зубы. Воспоминания накрывают с головой, а Куникида сейчас — единственный человек, который рядом. — Тебе плохо? — Объятия становятся более крепкими. — С чего ты взял? — Дазай не двигается с места. — Просто у тебя такая красивая шея... Интересно разглядывать. — Идиот. Как шутить, так ты первый. А как подумать о чём-то важном, так... — Я думал о тебе, — он перебивает Куникиду, прекрасно зная, что его разозлит такое поведение. Но на полминуты прижимается к его груди плотнее. — Я... Я и-имел в виду задание... И других л-людей, — Куникида впервые на его памяти запинается. Дазай тихо хмыкает, осторожно отстраняется и отходит к окну. В помещении становится очень тепло и спокойно. — Я знал, что ты справишься, Куникида. И знал про бомбу. Я всё внимательно слушал, хотя изображал обратное. — Чего?! — Я верил в то, что у тебя ничего не сорвётся. — Спасибо и на этом. А я верил, что ты хотя бы придёшь вовремя, чтобы я пошёл разбираться с бомбой. — Ну я же успел, так? — Дазай оборачивается к нему, впервые улыбаясь ему так, как улыбнулся однажды Одасаку. Искренне и светло. — А разве я сказал, что не верил в это? — Куникида поправляет очки и слабо улыбается ему в ответ. Но окончательное осознание того, что произошло, приходит к Дазаю лишь через несколько дней, когда Куникида снова, привычно прикрывает его спину, а он сам — отдёргивает его от чужого удара за себя. Он... доверяет Куникиде. А Куникида, в общем-то, отвечает ему тем же.