tu es mon coeur

Птицы, разлетавшиеся с деревьев, создавали в воздухе нечто, похожее на тревожный треск, холодные лучи солнца, прятавшегося за облаками, больше не грели, но ветер оставался мягким и спокойным и лишь легонько колыхал пряди черных волос. Набережная стремительно пустела, люди укрывались в ближайших кафе, достаточно вместительных для такого количества посетителей. Юноше бывать ни в одном из них пока не доводилось, но и пользоваться выдавшейся возможностью он не собирался. Ему хотелось ощутить местный колорит, но в это время в кафе собиралась целая куча знакомых и, что еще более ужасно, близких друг другу людей и он чувствовал себя еще более одиноким, чем обычно. Но, конечно, он в сущности не был одиноким, он был всего-навсего покинутым. Он до сих пор не понял, что было бы для него лучше, но, вероятно, быть одиноким все-таки неприятнее, хотя и в определенной степени благороднее. В этот момент своей жизни он оказался один, наедине со своими мыслями, хотя никогда не был откровенно одиноким и потому это ощущалось еще страшнее. Вокруг него всегда были люди и он любил их всем сердцем, как простой человек должен любить другого простого человека. Он вообще страдал болезненным мироощущением и потому непонимание со стороны друзей ранило особенно сильно и казалось еще более жестоким, чем было на самом деле. Так он и оказался здесь. Облака начинали сгущаться. Теперь он мог смотреть на них столько, сколько хотел и ему больше не было больно. Насладившись видом, юноша лениво, слегка ссутулив худые плечи, побрел в самый конец - не доходя до места, где каменистая дорога набережной обрывалась, за деревьями можно было обнаружить под густой лиственной шапкой каменную качелю под навесом, которая едва бы вместила на себе больше двоих человек. Эти скамейки-качели были облюбованы всеми парами, бывавшими здесь, но до этой - он был уверен - добирались совсем не многие, а если и добирались, то только потому, что замечали ее совершенно случайно, направляясь к старой библиотеке или... или еще куда-то, Бог их знает. Это походило на секретное место, на тайну и совсем не важно было, принадлежит она одному человеку или двоим. Хотя обычно именно такими тайнами хотелось делиться. Начинал капать мелкий дождь, когда он был в нескольких шагах от качели. Аккуратно присев, парень зачем-то отряхнул слегка промокшую темно-синюю кофту, что была достаточно свободной для него, облокотился о изогнутую спинку, закинул ногу на другую и наблюдал за летним дождем и за тем, как сгущались облака на небе. Если обратить голову вбок, туда, где перила сходили, разрушаясь, к земле, то можно было увидеть, как дождевые капли хлопают по речной глади и как наполняется водой старая лодка, вытянутая на берег, вероятно, очень давно: весел рядом не было и вид у нее был весьма сомнительный. Дождь не прекращался, но и не переходил в ливень, а навес, к счастью, был достаточно широким, чтобы спасти ноги парня от воды, пусть и стопы его все же намокли, а вьетнамки их не выручили. Из кармана светлых джинсовых шорт он достал пачку красных мальборо, зажигалку с изображением итальянской заправки, подпалил сигарету и закурил, а где-то вдалеке в это время послышались громкие шлепки по лужам. Шлепки все приближались и стало ясно, что не он один сегодня вспомнил про это место. Вскоре совсем рядом остановился тот самый француз. Его волосы намокли и темными волнистыми прядями свисали по обе стороны от лица. Он был в светло-песочных брюках, подпоясанных ремнем со странной металлической бляшкой в виде цветка, и гавайской рубашке с классическим растительным мотивом, хотя сейчас популярностью пользовалось и множество других. Рубашка была расстегнута на несколько пуговиц так, что были видны его ключицы, выделяющиеся на, чудом не загоревшей, светло-оливковой коже, и лежащая на них цепочка. Подвеску на ней, однако, увидеть не удалось. Через плечо у него свисала коричневая кожаная сумка-почтальонка с двумя тонкими ремешками понизу. Он приветственно кивнул украинцу перед тем, как сесть рядом. Тот кивнул в ответ и так и не понял, узнал ли его иностранец. После недолгого молчания незнакомец спросил: - Извини, ты говоришь по-английски? - Говорю. - он коротко ответил перед тем, как сделать очередную затяжку, после чего, выдохнув дым, переложил тлевшую сигарету в другую руку, развернулся к иностранцу и протянул ладонь для рукопожатия. - Вова. Очень приятно. - Эммануель, взаимно. Иностранец крепко пожал протянутую руку и мягко улыбнулся, а у Вовы, казалось, от этой улыбки что-то свело внутри. Слишком притягательными иногда оказывались иностранцы и в этом, пожалуй, состоял их главный минус.