Засыпая, я вижу целый мир

У Луи была своя "пятница тринадцатое" – вся его жизнь. Он проклинал собственную неряшливость, пока забывал телефон в своей машине, проклинал небесную канцелярию за вселенский потоп и бесконечные лужи под ногами, преподавателя, что посмел оставить Луи именно сегодня на дополнительные занятия. Скорее, это была больше его вина: он никогда не успевал вовремя сделать домашнее задание, но он правда спешил - его ждал Гарри, и преподаватель мог пойти ему навстречу, перенеся занятие на любой день, но нет же. И все же, после череды неприятностей он имел малейшую капельку надежды, что Гарри позвонил сестре, чтобы его забрали. Перебежками передвигаясь от кампуса к парковке, Луи замечает сгорбленную фигуру под раскидистым каштаном на той самой лавочке, где его обычно ждал Стайлс. В это было трудно поверить, но Гарри продолжал ждать его даже сейчас, и Луи, еле передвигая ногами, быстро пробегает разделяющее их расстояние. Капли стекают по совсем уж мокрым волосам вниз за воротник испорченной рубашки; голова низко опущена и такое чувство, что очки вот-вот упадут, но Гарри упрямо шлепает мыском драных кед по лужам и, кажется, совсем не ощущает приближение Луи. До сих пор довольно странно и непривычно видеть такого Гарри – тихого, унылого и неправильного. Странно и… больно. Раньше Гарри ни за что бы не сидел под таким дождем. Но и Гарри раньше был другим. Быстротечность времени Луи начинает осознавать только теперь… Гарри всегда умел радоваться самым простым вещам, проживая свой день, как последний. А сейчас... Он сломлен, и Луи не может винить его в этом. Он просто рядом. Просто любит. - Гарри? – кажется, его голос уже простужен, и Луи чуть дрожит под холодными каплями никак не прекращающего дождя. Гарри резко вскидывает голову, неосознанно поворачиваясь в сторону голоса Луи, и поводит плечами – особо проворная капля дождя скатилась вниз по спине к пояснице. - Ты долго сегодня, - просто говорит он, не упрекая, не возражая - так, будто это не он прождал своего друга час под проливным дождем. Будучи в совершенном беспорядке, Гарри все равно оставался тем самым отзывчивым и понимающим Гарри. Только правильно ли было это? - Почему ты не дома? – наконец Луи сходит с места, отчаянно восклицая и все еще по-нелепому глупо пытаясь не смотреть в глаза Гарри, хоть они и были скрыты за затемненными очками. Чувства вины и стыда сжигали его, и он просто не знал, как ему все исправить. – Разве тебя не мог кто-то забрать? - У меня никого нет дома, - тихо отвечает Гарри без доли упрека или раздражения, что Луи посмел его оставить одного. Снова. Так всегда. Преданность и вера обрекают на ответственность, а Луи уже не справился однажды, чтобы быть достойным такого отношения к себе. - Ты же мог вернуться сам, - жалобно упрекает он, проклиная всю школу вместе взятую. Гарри молчит, и в этом молчании легкое непонимание и вина. Он всегда был таким: молчал и смотрел, словно Луи – главное в его жизни. Но это было раньше, сейчас же Гарри просто молчит, пряча свой невидящий рассеянный взгляд за запотевшими от дождя очками. Так нелепо. И больно. - Ты злишься, - Гарри не спрашивал – не было нужды. Луи стыдно, несмотря на то, что, по сути, виноват был преподаватель, а не он сам, но он только вздыхает, успокаиваясь только ради Гарри. - Нет, прости, - наконец отвечает он спустя минуты; он сам промок до неприятного хлюпанья в вансах, не говоря уже о его друге. – Поехали домой, - мягко говорит он, поднимая за руки промокшего и напряженно застывшего Гарри. – Завтра будем вместе болеть, - тихо и неразборчиво бормочет он, все еще не веря, что у друга не было никого дома, чтобы позаботиться о нем. Гарри все еще вялый и отстраненный – каким его и видел Луи в последние месяцы. Он совсем рядом, так близко, что Луи отчетливо чувствует запах озона и чистой кожи. Его начинает тошнить от чувства вины, когда он замечает посиневшие губы друга и мелкую дрожь, волной прошедшую по его телу. Ноги Гарри не слушаются своего хозяина, и они тратят долгие минуты на безмолвный спор, пока Луи пытается помочь своему другу дойти до машины. - Прекрати сопротивляться – тут кругом вода, – он перехватывает локоть Гарри и практически насильно тащит его к своему седану, пытаясь не обращать внимания на недовольное бормотание Гарри о том, что он бы и сам справился. Ну, уж нет. - Ты не должен со мной нянчиться, - слабым и охрипшим голосом Гарри совершенно не убеждает Луи, но непроизвольно тянется к теплу его тела, и, только уже садясь в машину, он одергивает руку друга и сам мучительно медленно пытается пристегнуть ремень безопасности. Луи молча смотрит за лихорадочными движениями Гарри и больше не смеет ему помогать, в нерешительности протянув руку. Нелепое желание Гарри быть самостоятельным и сильным приносило много проблем. Он никогда не был таким, наоборот – чуть что, обращался к нему, и Луи даже иногда казалось, что им попросту пользуются. Но все поменялось в одно мгновенье. И эти безнадежность и безысходность уже невыносимы. Луи вжимается спиной в сиденье машины, прикрывая глаза и надеясь, что ужасный день исчезнет, растворится в жарком зное дня, когда бы счастливые Луи и Гарри возвращались домой. Но нет, когда он открывает глаза, дождь все еще барабанит по окну, Гарри все так же слеп и безразлично прижимает лоб к холодному запотевшему стеклу. Луи весь сжимается – боль никуда не ушла. Он инстинктивно тянет руку вниз, накрывая холодную ладонь друга, но Гарри даже не оборачивается. - Я хочу домой, - с напряжением в голосе отвечает он, и Луи тут же убирает руку, чувствуя себя неловко. Снова. - Прости, - он не уверен, за что конкретно сейчас просит прощения: за то, что не углядел за ним в свое время, или за то, что он сейчас промок. Наверное, за все сразу. Гарри никогда не винил в случившемся Луи. Ни Джемма, ни Энн никогда не обвиняли его, что он недоглядел за другом. Это бы случилось рано или поздно – говорили они, и Луи вполне мог бы с ними согласиться: он знал, насколько сильный был конфликт между Гарри и старшеклассниками, но если бы он не опоздал на их встречу, если бы он успел… Было вообще непонятно, как может из человека вытечь столько крови – белая футболка Гарри превратилась в бордовую, ткань намокла, и ничего нельзя было разглядеть. Луи вдыхал густой соленый запах крови; упав на колени рядом с ним, его джинсы тут же промокли, попав в кровавую лужицу. Кровь на лице, на груди – повсюду; свистящее тяжелое дыхание и стон – полуживой, жалобный. Луи бы все отдал, чтобы забыть об этом. Он бы отдал самого себя, чтобы исправить все это. - Прости меня, - эхом повторяет он, но за шумом проезжающих машин за окном его жалобная просьба остается неуслышанной для Гарри. Гарри протирает очки, но убирает их в бардачок машины Томлинсона и вновь прислоняется к стеклу, прикрыв глаза, и все еще дрожа всем телом, хотя печка была включена на всю мощь, и дышать становилось нечем. Луи беспомощно открывает и закрывает рот, не зная, как начать разговор и разрядить хоть как-то обстановку. Но это неуместно. Почему-то вся их дружба вмиг стала чем-то тяжелым и напряженным для него. Для них. Гарри был сломлен - как внешне, так и внутренне, и Луи не был уверен, что именно его дружба сможет помочь ему. Черт, это в любом случае не вернет его зрение. Это всегда было чем-то сложным для него. Потому что Гарри не сопротивлялся, и от этого в Луи загоралось что-то сумасшедшее, из-за чего желание вылечить Гарри усиливалось в миллионы раз, и на этот раз всё гораздо сложнее. Потому что Гарри снова молчит, и Луи может слышать только сорванное дыхание друга. Нет даже тихого осуждения: «Луи, как ты мог?». Казалось, ему было все равно уже. Гравий под колесами оповестил о прибытии к дому Стайлса, и он ловко выбирается из машины, дергая ремень безопасности и заставляя Гарри подняться. Мокрого. Беспомощного. Беззащитного. И Гарри позволяет это сделать. Он не сопротивляется снова, и Луи стискивает его плечо, замирая, словно загипнотизированный этим контрастом – красота лица, созданная Богом, и уродство, рожденное причиненным насилием жестоких подростков; красота души и то её подобие, что в мечтах Луи было всегда желанным и правильным. Влага на щеках, спутанные кудри и сгорбленная спина; опущенный взгляд и отсутствие блеска в некогда ярко-зеленых глазах. Это словно не было уже жизнью – остались только память, призрачная несмелая надежда и отсутствие желания бороться за нее. В доме тихо – так тихо, что из всех звуков остались лишь капли дождя, тарабанящего по крыше. Гарри молчит, но позволяет себя вести, поддерживая под локоть; спотыкается на пороге и едва не падает. Подхватывая его, Луи чувствует, что Гарри все еще дрожит в его руках. - Со мной все нормально, - глухо кашляет Гарри, когда Луи укладывает его на кровать. В такие моменты у Луи включается особая программа, приказывающая заботиться в первую очередь о других. Ну, если быть точнее – о Гарри. - Я могу и сам, - слабо сопротивляется Гарри, но его голос глух и безжизнен, и он только дрожит, мечтая о теплой кровати и спасительном сне, где он все еще видел и помнил лицо своего друга. Сон всегда приходит неожиданно и болезненно. Темнота под воспаленными веками кажется чужой и пугающей. Перетряхивая свое небольшое прошлое, призывая остатки немощного и бесполезного воображения, Гарри всегда пытался воссоздать в памяти лицо Луи. Но выходило смазано, и с каждым разом все хуже и хуже – черты лица становились расплывчатыми, силуэта было не разобрать, и только глаза Луи он видел отчетливо - голубые, они порой были единственным, что могло разбудить его. Но однажды – исчезнут и они, и Гарри навсегда потеряется в темноте. Просыпаясь, он не видел даже этого. - Я не беспомощный, - он слабо шевелит рукой, пытаясь оттолкнуть Луи, все еще прикрыв глаза, он ненавидит себя за никчемность и безобразность. Но Луи не отвечает, аккуратно укладывая Гарри на спину и начиная раздевать. Расстегивает пуговицу за пуговицей на рубашке, трепетно разводя промокшие полы в сторону, не задерживаясь взглядом на белоснежной коже, покрытой неровной сеткой еще не заживших ран и шрамов; тянет вниз язычок ширинки, спотыкающийся на каждом зубце, звенит пряжкой ремня и после, с особым благовением, снимает с Гарри ботинки. И Гарри, уставший, дрожащий от холода, покорно ожидает, когда закончится привычный ритуал, позволяя Луи вытирать свое тело сухим пушистым полотенцем. Он устал. Очень сильно. Он жалеет, что снял очки, но глаза закрыты, и он чувствует себя нелепо открытым и уязвимым, хотя куда уж больше… Луи избавляется от своей мокрой верхней одежды и только потом заботливо укутывает Гарри во все возможные пледы и одеяла; бросает взгляд на большие настенные часы и пытается спокойно улыбнуться, вновь забывая, что Гарри его не видит. Это в какой-то степени даже легче - скрывать свое истинное настроение. - Может, ты хочешь что-нибудь поесть? Он не уверен в своих кулинарных способностях, но это Гарри, и это значит, что он сделает все невозможное для него. Но Гарри лишь безразлично качает головой и "смотрит" сосредоточенно куда-то поверх плеча Луи. Это смущает. И делает больно. Очень. - Ладно, - он пытается быть спокойным, но получается так нелепо, и руки немного дрожат, когда он в ванной комнате пытается найти необходимые лекарства. Он ненароком смотрит в зеркало, мгновенно отмечая уставшую тень на лице, но глаза все еще голубые, только теперь в них почти всегда боль. Одергивая себя, он тут же спешит вернуться в комнату – Гарри он нужнее. – Выпей, тебе станет легче, - и Гарри послушно выпивает, тихо благодаря – словно привычка, - и кутается в одеяло, пытаясь найти те тепло и комфорт, которые, казалось, покинули его навсегда. Кровать прогибается под чужим весом, и Гарри тихо выдыхает, каждой клеточкой тела ощущая близость Луи. Неправильно. Он знает, что становится слишком замкнутым и отстраненным; он проводит долгие часы в тишине, но Луи всегда рядом, сжимая в горячих, сухих ладонях пальцы своего друга. Иногда, Гарри закрывает глаза, отворачиваясь - он знает, что в голубых глазах стоят слезы. И, хотя слова горячим комом застревают у него в горле, он все равно продолжает молчать, ненавидя себя в эти мгновения еще больше. - Почему так холодно? – Гарри дрожит, не зная, сколько он времени провел под дождем, дожидаясь Луи, казалось – целую вечность. – Не могу согреться… - У тебя жар, - виновато бормочет Луи; он не может понять, действительно ли холодает или и он заболевает тоже? – Потерпи, сейчас таблетки помогут. Гарри в поисках тепла пытается притянуть его к себе, но Луи отстраненно качает головой. - Это не поможет, - его рука лежит на лбу Гарри в бесполезных попытках забрать болезнь у страдающего парня. - Мне холодно, - едва слышно бормочет он. – А ты теплый. В чем тогда проблема? Его голос хриплый и слабый, а Луи совсем не обладает тем уровнем самоконтроля, который позволил бы ему вот так запросто оттолкнуть своего друга. - Тебе не станет лучше, если я буду тебя греть, - слабая попытка сопротивляться кажется еще более жалкой, и он притягивает Гарри ближе к себе. - Мне уже лучше, - тихо шепчет он, и его уже совершенно не заботит то, что он уже практически сидит на ногах Луи, а руки друга перебирают его волосы. Все, что он хочет сейчас – это получить хоть немного тепла. И Луи тихо выдыхает, просто не смея отказывать и противиться Гарри дальше. Он залезает к нему под одеяло, растворяясь в теплоте и близости родного человека, и его руки сами по себе в защитном жесте оберегающее обхватывают тело Гарри, и тот, на удивление не сопротивляясь, прижимается ближе, утыкаясь холодным носом в теплую шею друга. Обычно неуютная и неприятная тишина между ними, прикрывающая все их страхи и недомолвки, превращается во что-то теплое и правильное, и Луи только прикрывает глаза, наслаждаясь этим самым мгновеньем, по которому он скучал, кажется, всю свою жизнь. - Мне кажется, что я умру, - неожиданно говорит Гарри, и его голос срывается на тихом шепоте. - Ты не умрешь, - голос Луи внезапно низкий и успокаивающий. Он знает, о чем говорит Гарри – операция на глаза. Но это шанс. Шанс для всех и в первую очередь - для Гарри. И если и эта операция не поможет – Луи не остановится. Гарри прошел уже три курса, и, казалось, все безнадежно, но, благодаря, наверное, некому чуду, Луи вышел на контакт с каким-то американским врачом - и снова не все было потеряно. - Все будет хорошо, - тихо обещает он. - Это бесполезно уже, - Гарри пытается казаться безразличным – всегда, но Луи все чувствует и не спорит, иначе будет еще больнее всем. Гарри все еще немного дрожит, и Луи мечтает стереть воспоминания, которые Гарри не нужны; снять этот бессмысленный груз, чтобы все вернулось на круги своя. - Прости, - шепчет Луи, уверенный, что именно сейчас Гарри поймет, что он имеет в виду. - Ты ни в чем не виноват, - просто отвечают ему, словно это было чем-то обыденным. Снова и снова. Нет, Луи виноват. Но никто не хочет этого понять. Если бы его обвиняли, если бы на него кричали – ему было бы легче. - Когда ты вернешь себе зрение... чего бы тебе хотелось? – они никогда не обговаривали этот момент, но почему-то именно сейчас это кажется важным. В ожидании ответа Луи немного волнуется, чувствуя и боясь, что после всего случившегося, когда Гарри станет вновь сильным и самостоятельным, он перестанет нуждаться в Луи. И он не совсем уверен, что сможет пережить это. Гарри несмело улыбается, впервые за весь день, а может - впервые за все эти темные болезненные месяцы. - Быть рядом. И это было так, как раньше. Так, как будто между ними не было этой стены вины и непонимания. И Луи чувствует такой прилив нежности к Гарри, что у него сжимается горло, и сердце неприятно щемит. Он не переставал удивляться, какими сильными были эти чувства. Он больше никого не будет искать. Он влюбился в своего лучшего друга, и никто никогда с ним не сравнится. Так иногда бывает с лучшими друзьями: Вы любите их настолько сильно, что просто никакие другие отношения не сравнятся с этими. И никто другой в целом мире не сможет сделать Вас счастливее, чем этот человек. Именно это и случилось с Луи и Гарри, но сейчас это приносило больше неприятностей; прежняя жизнь изменилась, и Луи боялся, что из-за его ошибки они больше никогда не смогут быть счастливыми друг с другом. Он не отдает отчета в своих действиях, и – о Боже! – он ни в коем случае не пользуется ситуацией и беспомощностью друга - Луи просто делает то, что ему хотелось, кажется, сделать все годы своей осознанной жизни - он тянется вперед и целует Гарри. Простое касание губами убивает, подчиняет, полностью лишает сил и воли; Луи растворяется в этом поцелуе до болезненного сжатия сердца и дрожи в руках. И эти губы… Гарри не теплый, нежный и податливый, даже наоборот, но Луи совершенно не хочет останавливаться. Через несколько секунд Гарри отстраняется сам и с сожалением качает головой, и этот простой жест отрицания совершенно точно не должен приносить столько боли затаившему дыханию Луи. - Луи? – опасная смесь изумления, безысходности и какого-то совсем неуместного безнадежного смирения. - Прости, - он осторожно касается кончиками пальцев слабо подрагивающей ладони на своей груди – Гарри все еще нуждался в тепле. – Я просто… Я не знаю, чем я думал. Черт, таким жалким и самонадеянным он еще никогда не был. Сложись ситуация по-другому, Луи никогда бы не позволил себе этого безрассудства. Он просто жалок и глуп, если на что-то надеялся… - Не надо, - просит Гарри, качая головой и закрывая глаза. Он не спешит как-то разрывать затянувшиеся объятия, но он напряжен, и эта недоговоренность убивает. Снова. – Нам не надо делать этого… И это щемящее поразительное чувство, разрывающее изнутри. И все это за какое-то мгновение, когда Луи на выдохе отвечает: - Прости, - это привычка? – Я понимаю… Ему не жаль. Он не жалеет ни минуты, даже когда смотрит на потерянного и "смотрящего" куда-то в сторону Гарри. Гарри все еще немного нервничает, непроизвольно напрягаясь; он не может расслабиться. И от голоса Луи, в котором звенит такая острая, такая живая, пронзительная боль, внутри у Гарри все словно обрывается. Он протягивает руку – медленно, мучительно медленно – и кладет ладонь на щеку Луи, и тот тут же тянется к этому прикосновению, не чувствуя никакой надежды – неосознанно. Просто. Он ощущает частое дыхание Гарри на своей коже; он видит на его лице борьбу чувств, эмоций, желаний, таких скрытных и словно бы запретных. Гарри нерешительно проводит прохладными пальцами по приятно теплым губам и тут же отстраняется, словно обжигаясь и жалея в ту же самую секунду. - Если я вылечусь… - его голос срывается, и Луи тут же хочет его перебить и убедить, что Гарри здоров, он не больной, и все это тем более никак не влияет на его чувство к нему, но он просто молчит, теряя все свои силы и подчиняясь расфокусированному взгляду друга. – Если я снова стану нормальным, то… Я согласен. Но не сейчас, Луи… Это должно обнадежить, сделать Луи счастливым, но почему-то хочется, чтобы эти слова никогда не прозвучали. Гарри не может считать себя ненормальным. Это неправильно. - Просто молчи, Луи, - Гарри слегка улыбается, уже практически ощущая мысленный всплеск противоречий друга. – Дай мне право решить самому. Все должно быть правильно, - он никогда не верил, что его зрение вернут, и после трех операций надежда практически исчезла, но это был Луи. Были любовь и обязанность, и он должен хотя бы на словах быть уверенным в своем выздоровлении. И Луи верит. Слепо, с отчаянием и неконтролируемым желанием он верит своему Гарри. - Тебе надо поспать, - он немного притягивает его ближе к себе. – Когда ты проснешься, тебе станет легче… - обещает он ему и обещает себе, что данное Гарри слово не станет простым вымыслом воспаленного сознания Луи. - Побудь со мной, - Гарри закрывает глаза, вновь ощущая волнение перед предстоящей операцией – ему нужен Луи. Всегда. И Луи побудет с ним, пока Гарри не заснет и не проснется после беспокойного сна, полного привычных кошмаров и страхов. Проходят томительные минуты; дыхание выравнивается, но Гарри вздрагивает – вот они – кошмары. Шрамы на груди, на лице темнеют уродливыми пятнами; Луи больно видеть их, зная, что он упустил возможность вовремя спасти Гарри, но он знает - они сойдут, и Гарри никогда не напомнит ему, что они когда-то были. И только одно пятно беспокоит его, что темнеет совсем не на истерзанном болью хрупком теле парня – то пятно, что застилает глаза пеленой вины и собственного разочарования, потому что даже во сне Гарри ищет способ увидеть его. Луи слышит это. Стоны, шепот – убивают. И он клянется себе, что Гарри будет видеть. Он лежит рядом, поглаживая рукой его спутанные волосы и липкую от болезни кожу; мерное тиканье часов извещает о наступлении вечера, но Луи не уйдет. Он будет рядом. Ведь Гарри может проснуться в любую секунду.