Под твоей защитой

      Оробев, Ксюша взглянула в сторону входной двери, где его усталый и исхудалый контур в бледном, вечернем, почти ночном освещении будоражил восприятие и с каждой секундой заполнения мозга активно колебавшейся в нём информацией рождал всё новые и новые поводы и фантазии, чтобы вволю паниковать, глядя на ввалившийся силуэт.       «Ввалившийся», конечно, — громко сказано. Вошёл он вроде прилично: трезв, холоден рассудком и рассудителен в дальнейшей своей речи. Несмотря на то, что, по непонятным причинам, непонятно где шатался всё это время — безутешных и расторопных для Ксении два часа.       Или больше. — Юра!       Появление столь ожидаемого гостя в сутулом пространстве небольшого коридора её комнатушки, который озарился слабым светом от стоявшей в углу лампы, необыкновенно подарило ей ушедшие, по правде, силы, что она собиралась уже вот-вот истратить на преисполненную активности поисково-спасительную операцию для близкого сердцу врача.       Встрепенувшись и метнувшись к двери, где только услышан был мимолётный скрип, она заохала и затосковала ещё более прежнего. Но камень с души заметно спал, стоило Юрию Сергеевичу заявить о своей безопасности появлением в этих стенах (в безопасности его она ещё как засомневалась).       Пара красовавшихся на побледневшем лице врача здоровёхоньких ссадин не украшали мужчину, по её мнению, а попросту не уважали её слабых и потрёпанных его неподобающим поведением нервов.       На костяшках, к слову, треснувшая кожица, полыхающая кровью, тоже не внушала позитива. Осмотрев неутешительно, сопровождая красноречивыми вздохами, представшую перед глазами картину, попутно не замечая попыток Юры успокоить подопечную — выставив вперёд ладонь и успокаивающе кивая, засматриваясь в её хрустальные глаза, — она повторила. — Юра, что с тобой?.. — Всё нормально. — заверил он. — Юра, ты подрался! — констатировала она.       Бог знает что себе девушка тут передумала; поискала его по отелю, по всевозможным закоулочкам, в том числе — потёрлась о коврик при входе в его комнату в домике персонала, где её радушно встретили колыхающиеся на осеннем ветру занавески и пустой мольберт («никаких признаков жизни», — подумала она, сейчас же исправляясь, затушив в себе такие ничтожно пессимистичные мысли). Всё встречало её холодным безразличием к несчастной судьбе девушки.       Причина пропажи виднелась перед ней слишком ясно. Именно поэтому она отгоняла её, как могла. Придумывая, что он просто решил поехать в город — съездить развеяться, отдохнуть от её компании назойливой, докучающей, — Ксения вяло притянула за уши оставшийся будничный день, сияющий алым на закате, щекоча нервишки и ушедшую в пятки душу с испугу; а заодно и притянула к себе поближе старые бумаги, которые давно сносила нужным разобрать. Мысли при том никакие в голову дельные не лезли — настолько сильно она была привязана к своему врачу, который заставлял её здоровье категорически пошатнуться своими периодическими выходками в её сторону, что не могла сосредоточить их, как не убивалась, ни на чём.       «Нет, всё, хватит!», — решительно стукнула каблуками об пол она, пока, в конце концов, её совсем не завалило в бездну поглощающей с головой отельной рутины, и силы не покинули восвояси, не позволяя даже дойти домой.       Далее была наблюдаема уже следующая картина: Ксения, устало скинув каблуки и бросив их у порога, где им было самое место на вершине трудового дня, удивлённо проследив, что Лев Глебович даже не помешал сегодня его завершению и не загрузил внеочередной работой; вбухала в кружку терпкий, горький чай, дабы расслабиться, и, не успев отпить, чертыхнулась, услышавши знакомое дыхание и родной запах на том месте, где валялись бесцеремонно её туфли.       Обыденно и по-родному для неё самой и, смею допустить, для него же. — Да, и что? — бунтарски заявил Юра, не стесняясь глядеть в её глаза и говорить, что прямиком думает.       Наглец какой. Испытал её терпение, а теперь молчит, не говоря ни слова правды. Только отговорки и вступительные слова. Так же больше нельзя, ёк-макарёк! Чтоб его. — Я ничего не понимаю.       Несмело оглядела его Ксюша ещё раз — на всякий случай, — аккуратно выводя на свет из тьмы и смотря под пелену напыщенной гордости и искрящего успокоения в глазах, чем он был полон и усмирён. Если бы её догадки не подтвердились... Она уже устала, в конце концов-то, чувствовать себя сплошь виноватой. Вот: опять! — Где ты был? Я тебе дозвониться не могла, думала, ты обиделся, ушёл... — «погнала» она, вселяя в пустующую тишину комнаты, ещё не пришедшей в себя после шока, оправдание. — Ждала тебя. — выдохнула она. — Кто тебя так? С чего вдруг? Я лёд сейчас приложу, у меня в холодильнике был лёд...       Девушка метнулась, едва закончила свой пламенный «спич», тут же захватываемая за запястье его рукой, к своему холодильнику, находившемуся в двух метрах от них, стоящих — за спасательным льдом.       Юра ей этого не дал, аккуратно притягивая на себя и руша свою не сцепляющую вовек хватку трепетным взглядом из-под ресниц. — Чш-ш. — спуская на нет играющим шёпотом дыхание её резвящегося, беспокойного, пламенного огонька, давая ему превратиться в дымящийся только посреди костёр, он заставил её обратиться слухом и внушить ей, что всё внимание, отнюдь — его. «Как и всегда», — сказала бы и подумала она. — Не суетись.       Смотрит в душу, где ещё вот-вот недавно черти злились и гнобили всё былое, всю хранящую их надежду; смотрит так, что впору замереть и действительно слушать. Хоть и беспокойно. — Лёд мне уже приложила Стелла Анатольевна: я был в медкабинете прежде, чем идти к тебе. — она едва слышно выдохнула, чуть меньше злясь. Чуть меньше обиду держа. — И вообще, всё в порядке. — доверил он ей эту тайну слишком преисполненно, заводя пружинки в голове, которые теперь отстукивали звоном от черепушки, возясь с недоумением — как только она так полюбила этого несносного человека. Он ещё ничего не сделал, ничего толком не рассказал — она не выведала; но всё уже сделалось достаточно хорошо и даже замечательно.       Захотелось сразу потянуться к алым, наливающимся подтёкшей и застывшей кровью губам, которые тоже были, на сожаление, вымученны и разбиты; потянуться своей лаской и прижать его к себе обеими руками, не выводя из зоны покоя.       Здесь только, кажется, в их комнате, в их единственной по-настоящему счастливой и видящей все их в положительную сторону изменения комнате, было двоим хорошо. Спокойно, преувеличенно (до невозможного, казалось) умиротворённо и сыто. Насыщаясь любовью друг друга, они обычно коротали спешные дни, которые вскорости, как бы не хотелось этого допускать, сменялись на размолвочные этапы и примирения — надо сказать, не менее бурные и тёплые (иногда даже горячие), чем вся их предыдущая мирная дорога — вязкая, но любимая лесная тропа. — Ты истекаешь кровью. — внося капельку женской жалости в это море плескающегося, разливающегося, горячительного удовлетворения, приносимого содержательными и долгими секундами, заметила, желая ему лучшего, Ксюша. — Можешь мне, всё-таки, сказать, из-за чего ты подрался? — настаивала она. — Или из-за кого. — тише добавила девушка, слегка отводя лицо, посылая еле заметный намёк. — Не делай такое трагическое лицо. — попросил её парень, хватая в ладошки её продрогшие и дрожащие мельком до сих пор пальцы, заставляя снова посмотреть на себя. — Я подрался за девушку.       Ну тут и гадать долго не нужно. Прошлое снова забренчало где-то позади, впиваясь в сгибающуюся под его тяжестью спину, как под стальными канатами, кроме того связывающими тебя и сковывающими напрочь вдоль и поперёк. Как бы ни хотелось от него не зависеть.       Грустный вздох. Красивая такая, в меру обаятельная, в меру злодействующая красавица-девушка с именем на строгую и величественную, дающую непременно знать её статус, букву «М» — крашеная блондинка и «стервочка-номер 1» этого отеля, Маргарита Львовна. Чёрт бы с ней.       Что именно опять заставило Ксюшу приплести сюда главную виновницу, как правило, всех её бед — история умалчивала. Вроде же сначала теория в её голове строилась вполне однозначно, не давая в себе усомниться и выпустить другие, позволяя овладеть смутной головой; а тут она уже опять склонна верить первому проступившему под сердечком волнению-сомнению. Тотчас.       Стоило ему упомянуть в речи слово «девушка».              Но «девушка», в конце концов, может быть и она — что за сомнения? Невыносимо видеть его с кем-то ещё: это порождает воспоминания.       Грустно окатив его смиряющим взглядом, оглядывается и отстраняется чуть назад, позволяя больше не владеть собой. Непроизвольно съёживается, доводя себя до приступа. Приступа ревности его Величества. К её Высочеству (Риту она любила опускать ниже плинтуса, но собственная череда сомнений и оценка событий каждый раз с нуля заставляла переубеждаться и всерьёз «загоняться», сидя в кресле управляющей, дальнейшим поведением нерадивой, но очень даже конкурентоспособной соперницы). — За Риту? — откашлявшись в свой хрупкий, худой кулачок, прочищая горло, ясно спросила она. Не глядя ему в лицо, пряча сальные глаза.       Пропустив сквозь себя — давно проработав эту тему — и мимо воспрявших ненужным образом ушей реплику, не вселившую в него ничего, кроме стеснения и непонимания (не в общем смысле, а в конкретном), Юра «переключился» на другую тему и незатейливо сказал: — Тебя твой бывший искал.       Руки Ксении в прямом смысле обратно захолодели — после того, как их Юра немного погрел в своих. Но, с обратной стороны, её камень, опять возросший на душе, в секунду стал легче килограммов на двадцать, и ей снова стало легче двигаться. «Это не Рита» — прозрачно подчеркнуло сознание.       Это из-за неё. Кто этот бывший? Тот ли, на кого она подумала, и тот ли, кто невовремя (всегда, отныне, невовремя!) заявлялся утром? Наверняка. Вот же... — Кто? — немного помедлив, но, погодя, осознавая всю абсурдность и нелепость, изматывающую и выворачивающую насквозь суть ситуации, спросила она на одном вдохе, вбирая воздуха в лёгкие и не замечая своего потрясения.       И его непробиваемого стана. — Владик. — пожимая плечами и приторно произнося его имя с нарочным каверканьем, как тот сам себя назвал, когда представился и пожелал, чтобы ему зарулили в морду, ответил Юра, садясь на стул у стены.       Ксюша заторможенно подошла к нему, почему-то осторожно (видимо, всё ещё не отходя от своего кошмара) пятясь вперёд. — Что? Он в отеле?       Её глаза резко стали преувеличенно громадны, округлённы, а лицо — впало и угрюмо.       «Этот ненормальный?!». Самокритично она о своих парнях в прошлом, однако.       Но он на деле был с придурью.       «Сегодня что, придурко-хранилище где-то прорвало или открылось?!». «Нельзя, чтобы он что-то с Юрой сделал...», — резво подумалось.       — Пока да. — убедительно кивал Юрец, изучая то её, то подпираемую им стенку. — Но совсем скоро, я предполагаю, будет на нарах. — Его что, посадили? — с каждой следующей репликой у Ксении возникало всё больше вопросов. Она даже присела, на минуточку, рядом с ним, за маленький комнатный стол, чтобы различать практически несчитываемые с его железного лица, державшиеся в рамках умудрённого приличия, эмоции, выводящие её своей стойкостью неприличной всё больше на нервы. Вернее, нет — не этим; Юра выводил её своей излишней инициативностью в отношении её прошлых ухажёров.       Она знала, конечно, что Владика тьфу, Влада!, этого вечно вездесущего и нарывающегося проныру со своим «дельцем» за горбом и неуёмным предпринимательством, когда-нибудь должны были посадить. Но что он здесь делал?       Получается теперь, она не на того подумала. Утром к ней подходил другой молодой человек.       Ксюша уже начинала всерьёз жалеть, что у неё была такая бурная молодость. В её-то 25... хотя, впрочем-то, не такая уж и бурная: всего-то пять, включая этого придурошного отморозка (как выяснилось, с длинными руками) и Юру — которого она надеялась видеть на своей дороге жизни последним, крепким ухажёром и даже мужем, — скромненьких и непривередливых романов.       Кому это теперь надо. — Насколько я понял, — начал своё объяснение Юра, несколько сочувственно глядя на неё, такую замершую в оцепенении (просто по её вине молодому человеку опять отбивали веру в людей и его костяшки, оставляя мерцающие жалобно ссадины на лице, не оставляя в покое ни на долгий срок — инцидент прошедший с фермером всё ещё щекотал в памяти злобно нервишки и возвращал подсознание в скрытую охоту на происходящее), — Два года назад он из тюрьмы сбежал. Ты разве не знаешь? — неуверенно переспросил он, оканчивая своё пояснение, выводя Ксюшу из транса.       Та легонько постучала по столу ноготком и призналась. — Мы расстались четыре года назад. — теперь выходит, не знала. «Ну и к лучшему», — почему-то пронеслось. — Он... Не важно. — поняла, что и в самом деле не важно, слегка улыбаясь краешком губ, ещё не зная, что за всем состоявшимся разговором последует, и не отвечая соображением полного расслабления и адекватности.       По-прежнему свербило его поцеловать. Да так, чтобы последние отголоски переживаний выскочили. Показав ему, что только он имеет колоссально важное значение в её тусклой и серой, вполне себе безмятежной (в плохом смысле) жизни, показав, что она дорожит им изо дня в день всё больше и больше, с каждым таким, ничего не вселяющим в её голову поучительного (как считает она), изнуряющим курьёзом. — Ксюш. — пристально посмотрев в её блестящие на уголках глаза и положив свои руки, вытягивая, поверх её, на столе, попросил он. — Давай договоримся, что между нами больше не будет недоверия. — очень тепло, очень вверяюще. — Я доверяю тебе. — попыталась усомниться она. — Мгм, и мои двадцать семь пропущенных сегодня об этом говорят. — многозначительно кивнув и припомнив ей не такие давние поиски, во время которых он логически (да и физически) не мог подойти к телефону и принять все долбящиеся вызовы, ибо боролся самоотверженно одну часть времени с пришельцем из прошлого, а другую — просто не подозревал, что она может его искать (ибо в это время она — да и он — обычно бывает занята), он заставил её ненароком почувствовать укор совести.       А ей не хотелось укоров. Ей хотелось, как бы это вымученно и банально, увы, не звучало, любви, как и всем нам, на закате дня.       Его руки́ и его надежды. Теперь вдвоём. Теперь вместе. Навсегда. Опять. До следующего расставания непереубедящей в искренности чувств дрянной ссорой. — Двадцать... девять. — шутя исправила она, отводя от лица упавшую напрасно прядь волос и улыбаясь ему чуть больше, чем до того. Раскрывая сущность родства и сближения. В который раз.       Ссориться каждый раз, словно они и вовсе чужие, не внушало ей никакого утешения, и только свербило сильнее плюнуть на всё и высказать ему, какой он «плохой». Только вот бездна затуманивающих, безбрежных, светло-синий очей рождала в себе новый крик блаженства и гармонии, едва она снова видела его в радиусе меньше чем двух метров. В контакте с собой. Тет-а-тет. И всё настроенное вопреки уже рушилось. Всё в этом танце слияния грамотности излечения собой и им сближало. Только с ним. Только так. Спасение. — Значит, два твоих звонка до меня не дошли. — вздохнул врач, слегка разминаясь на месте, выпрямляя затёкшую, склонившуюся спину. — Так ты из-за меня подрался? — наивно и с хлопаньем очаровательным выразительных девичьих ресниц обронила она вопрос в и без того ясную среду, наводя пуще всякую смуту. Но ей нужно было для убеждения. Всё равно ведь уже всё выяснилось. Остались мелочи. — Я же сказал: «из-за девушки». — повторил Юра, раззадоривая её любопытство и подпрыгивающий интерес. — А какая у меня ещё может быть девушка? — неловко подытожил он, отмечая с красными щеками про себя, как, всё-таки, ему неубедительно и тяжело даются одна за другой такие реплики.       Но Ксюша уже поверила. Подскочила, как целиком и полностью бодрая, с места, и, расплываясь в своей фирменной и расцветающей, как майский цветок, улыбке, обхватила Юрочку сзади, обнимая его затосковавшиеся по её движениям плечи и образуя кольцо из своих рук ниже его ключицы. — Я скучала. — призналась она, задумываясь и на миг теряя свою улыбку, смотря пристально перед собой — в пейзажи, раскинувшиеся напротив, за окном. И добавила. — И волновалась. — Прости. — сдавленно, ощущая полнотой свою вину, попросил он. — Потом, всё-таки, расскажешь, где ты был весь день. — отскочила она. — Обязательно. Чаю сделаешь?       Это была бегущая вдогонку просьба: она уже ставила в двух шагах от их столика чайник и косилась на него, не выпуская из полномочия своих взглядов его уставшую фигуру.       Они слишком много времени проводили поодаль, не решая судьбы друг друга своим присутствием; не грея и не убеждая во всём прекрасном своей любовью; не вручая нужной поддержки. А они так нуждались друг в друге. Они — практически родственные души, не иначе.       Как ещё объяснить исходящее от них, бесконечное счастье. Которое ничем не разобьёшь. — Я в Москву с тобой поеду. Будешь вести моё здоровье. — напомнила она о разговоре, случившемся недавно: пару дней назад, которые уже остались в памяти, как груда вечности.       А именно: Юра неспешно касается её руки, проводя по ней вдоль, беря начало от самого предплечья до кисти, потом возвращаясь вверх, поднимаясь до края воротника после того, как пересёк ладонью всю её стройную длань, запуская по телу мурашки. Она отстраняется, немного виновато ему говоря: — Извини, не то настроение. Берёт её ладонь в свою, не терпя, когда она такая... замученная. — Случилось что? — обеспокоенно глядит, пытаясь узнать суть реальной проблемы её не внезапно, но всё-таки достаточно хаотично переменившегося, в сравнении с недавним временем, настроения. — Да нет, просто боюсь уезжать. — честно признаётся она, предаваясь толике воспоминаний, чего было не миновать. — Столько всего пережили здесь, столько с этим отелем связано… — подхриповато протянула она, ностальгически забрасывая голову и улыбаясь ненароком краешком губы. Заставляя его ответно улыбнуться, нисколько не виня её в происходящем. Напротив — всё то, что она испытывала, было очень верно: с этим отелем была связана большая история, и глупо было бы просто взять, да так просто всё это перечеркнуть... В конце концов, здесь они познакомились, а это — немало важный шаг для их дальнейшего сближения. Здесь было предпринято столько попыток стать счастливыми, что и не сосчитать. Но всё пора оставлять в прошлом. Новый жизненный этап не просто звал, он зазывал. Он манил и вынуждал пасть в свои тощие сети. Хотелось начинать с чистого листа. Тем более, в Москве, в столице, ребёнку будет проще находить комфортные ему для становления условия обучения, получения образования и осуществления дополнительного досуга — так решили с Юрой. Там у Юры состоится открытие его клиники. Решено. — Предлагаешь отказаться от поездки? — выпытывающе спросил он, намекая на то, что они вполне могут ещё всё бросить и остаться с пожитками здесь, давя Глебовичу на жалость и выпрашивая для них, троих, комнатку побольше; или снося находящуюся между двумя — её и Айбека — комнатами стенку, образуя таким образом единое пространство. Куда-нибудь уговаривая того переехать. — Нет, не предлагаю. — мотнула головой Ксю, показывая своим видом, что уверена в решении. — Просто переживаю. — пожала она плечами, делясь переживанием с близким человеком. Действительно, он должен её понять. Ему вся эта история не чужда, уж наверняка. — Не переживай. Перемены — это не всегда к худшему. — пожал плечом он, целуя ладошку её с тыльной стороны и прижимая к себе, грея в своей руке, чем вызывал у неё, опять же, широкую улыбку. От его ласк. — Успокоил. — щекотливо произнесла она. — Да уж, это — не моя сильная сторона. — честно подтвердил он. — Что это ты стал сознаваться? — неверяще усмехнулась она. — Понял, что лучше наступить себе на горло, чем потом, в лучшем случае — весь вечер, чувствовать себя виноватым. — нервно поёжился он, понимая, какой опыт извлёк из их небольшой супружеской жизни. (Женаты они не были, но полноценно считали себя новоиспечёнными супругами, ибо уже вели себя ровно так. А, впрочем, так или не так, им обоим было в эти дни особенно хорошо, устойчиво друг с другом. Чего бы не довольствоваться этим.) — Надо же. — Что-то я не понял: это комплимент или стёб? — не понравилось ему, в связи с чем он надуманно нахмурил брови и потянулся ближе к ней, спеша одарить её и запугать все её сомнения своим пылким поцелуем, согревающим в эту, ещё впереди длинную, ночь. — Смотря, какое у тебя настроение, и как ты это расценишь. — игриво подвела она. Кажется, и у неё самой настроение появилось. — Настроение… А вот ты сейчас и будешь ответственной за моё настроение. Покажешь мне? Навис он над ней, запуская руку в её мягкие волосы, а другой — обвивая шею и протяжно опаляя своим дыханием тонкую кромку её бледноватой кожицы и лопнувшего изрядно в такой ситуации терпения, сначала пуская мелкие поцелуи по её шее, отчего делая ей щекотно и заставляя Ксюшу смеяться, а затем — накрывая её губы и садясь рядом с ней, тотчас же она поднялась, восседая и обхватившись рукой за его шею, сжав впоследствии с силою мужские плечи... — Вот как. Значит, передумала? — ликующе произносит он, подходя ближе, вплотную, и убирая с её лица резвящиеся, лохматые прядочки, окончательно выпадая из бренности мира, взирая на её ослепительную красоту. Попадая в омут карих глаз.

Карие глаза — песок;

Осень; волчья степь; охота;

Скачка — вся на волосок

От паденья и полёта...

«Как точно Киплинг написал»

— Решила. — улыбается она, окончательно даря ему уверенность в завтрашнем дне.       Он и раньше был уверен, что всё будет хорошо с ней. Что их вечность продлится, не закончится одним этапом в жизни; непременно, уже вскорости начнётся другой — и этот другой ознаменуется появлением нового человека; но теперь он был ещё более счастлив.       Можно было ехать открывать клинику — и она поехала бы с ним. Она едет с ним.       Хочет забирать его в свою жизнь, строить чёткие планы.       Он иногда забывает, что у них будет общий ребёнок. На двоих. Иногда жизнь кажется слишком чудовищно придуманной сказкой. Чудовищной не своим содержанием, а своим издевательством, проказами над человеком за то, что он выбрал ту или иную, правильную пусть даже, как кажется и хочется верить, дорожку. Просто в жизни надо расплачиваться за всё. Даже за счастье.       Юрий, если уж на то пошло, тоже отплатил бы счастьем за подаренное счастье. Так будет приятней и справедливей.       Одарив и её своей ответной улыбкой, он замолчал. Ещё более красноречиво, ловя момент во всём его содержании: преисполненном добра и нежности, приготовленных нарочно за эти долгие два-три часа друг для друга. — Сейчас! Ты, кажется, чай хотел. — метнулась Ксения, уже вырываясь из кольца его рук. И совершенно напрасно.       Мыслями сейчас его уж точно завладел не чай. И он ей это докажет. — Подожди.       Прислоняясь к ней осторожно и запойно, ловя губами её искринку на губах, лёгкое биение током, отливает в этом поцелуе всей гармонией найденного с ней счастья. С ней много что можно испытывать. С тех пор, как он узнал, что он — отец её ребёнка, он уж точно это на себе прочувствовал, вкусил в полной мере всю палитру её бескрайних, безудержных эмоций, которые порой волшебным образом передавались родительскими флюидами и банальным совпадением с окружающим тебя человеком темпераментов и выдающих, сковывающих на двоих, эмоций, ему.       Он хотел этой вечности. Ему впервые, пожалуй, было не страшно про неё заявить, с ней столкнуться. Постичь азы брачного искусства и скрепить себя узами брака как можно скорее.       Лишь бы и она согласилась стать его женой. После всего того, случившегося между ними, это — просто формальность.       Но, судя по поцелую, она хочет. Очень хочет.       Остановив её, не дав разлить чай, он проследил вслед за поцелуем её разбавленную ухмылку, подтверждая свои догадки. — У тебя кровь на губах. — сочувствующе заявила она, слегка пальцем надавливая на то место и собирая сгусток застывшей и размякшей от поцелуя крови на кончик пальца, избавляя его от вида растерзанного, покалеченного мужчины.       Хотя ему, может быть и, можно сказать, даже такое нравилось.       Ведь он сегодня почувствовал себя мужчиной, подравшись за девушку; сделав её своей опорой и защитой в то время, как он проявил защиту во благо неё. И обеспечил им мирное существование.       «Всегда с ним... Всегда под его защитой» — А у тебя — новая помада. — ощутив её вкус, подытожил он, с остервенением и дрогнувшим язычком глядя, облизывая им нижнюю губу, на её аппетитные пухлые складки, на которых рвано осталась стонать и сиять сорванная кое-где, кое-где оставшаяся помада. Сорванная им. — Была. — изнеженно сказала она.       Кажется, прося продолжение. И благодаря.       За то, что он однажды ворвался в её жизнь.