Nightmare or reality?

Мир остывает, не успев согреться. Холодный свет косыми лучами падает на белую пелену залитого с утра катка, охватывает работающую над программой спортсменку, насквозь промокшую одежду, которую она не удосужилась уберечь от череды падений, и руки, то и дело взмывающие к серо-синей оболочке. В окна бьётся ветер, не слишком сильный, дышащий мартовской свободой, но будто способный сказать, что мечты пора оставить пылиться подле порога Дворца с громким наименованием <<Хрустальный>>, а желания забыть в размокающих сугробах. Девушка вьётся над ареной, подстраиваясь под ритм невзначай играющей на фоне мелодии, подобно художнику, пишущему по холсту маслом, выводит дорожку, с особой бережностью держит последовательность шагов и борется за каждый каскад. Дарит оставшиеся эмоции льду, а тот их, в свою очередь, без стеснения принимает, словно губка, впитывающая мерзкую влагу. Вокруг, кажется, нескончаемое множество спортсменов, хореографов, обрушающихся с разных сторон замечаний. Все они ненастоящие, пластмассовые. Женя чувствует, будто начинает теряться среди каменных стен, давящего за стеклом неба и не понимает, что происходит с теми, для кого утро не такое, как для неё — удрученное, больное, однако светлое, тихое, пастелью нарисованное. Как люди переживают падение? А, быть может, они о нём не догадываются, ведь цепочка событий срывается с крючков, столь поэтично убивает лишь её вселенную? Что им, счастливым детям, которые беззаботно носятся по трибунам, пальцами задевая едва развивающиеся под потолком флажки. Звонко хохочущим лишь оттого, что они смогли отыскать бережно припрятанную за необъятными часами шайбу, до этого кошмара? Действительно маленьким, не знающим ещё про потухшие за спиной звёзды, какое дело? Перед глазами мелькает всё та же разноцветная ткань. Брюнетке на мгновение хочется начать парить над пропастью во ржи, стать спасённым ребёнком в одной из запылённых книжек. А, быть может, выпить сладкого-сладкого чая из старого термоса, и потом, придя домой, провести оставшийся день под двумя одеялами, с собаками. Возможно, с любимым человеком. Но глубокие размышления прерываются, стоит промелькнуть Щербаковой под лезвиями — девочка в последний момент успевает сгруппироваться и спастись от неминуемо грядущего столкновения. Девушка машинально ловит её под локоть, попутно разбрасываясь извинениями, но не замечает, как сама валится с ног. Чертыхается непозволительно громко, отчего привлекает внимание доброй половины тренирующихся, а за ними и тренирующих. — Женя! — тревожащий юную душу голос извне повисает в атмосфере, заставляет содрогнуться и откинуть поглощающие мысли окончательно. Фигуристка потерянно оборачивается, ища его источник, но не успевает двинуться с места — до боли под ребрами знакомое тепло рук оставляет ожог на запястье и, в попытках вернуть ту в стоячее положение, тащит наверх. — Если бы мы хотели лицезреть на коньках медведя, то обратились бы в цирк. Такими темпами до следующей олимпиады не доедешь, максимум — доползешь. Займись делом, — слова распадаются в бьющем по носу аромате карамели, хотя острое упоминание минувшего старта отрезвляет лучше любого сорбента. В груди чайками начинает стучаться ненависть. — Так уже, Этери Георгиевна, — Медведева, показательно поморщившись, вырывается из цепкой хватки, отряхивается, оглядываясь на позорно рухнувшую с тройного акселя Олимпийскую Чемпионку, после чего с вызовом смотрит на белокурую наставницу, во взоре которой не находит ничего, кроме затянувшегося свинцом равнодушия. — Забываешься, — женщина, дёргая воспитанницу на себя, шипит практически на ухо. — Алина сделала всё, чтобы... — Вы сделали всё, - обозлённо обрывает Женя на полуслове, повторно сбрасывая её руку, на что та фыркает, медленно отъезжает на безопасное расстояние и, наметив путь отступления, хочет продолжить работу над неудавшимся элементом. Сейчас она, как бы того не отрицала, способна лишь остерегаться причиняющих боль объектов. — Ты свободна на сегодня. Буду ждать в кабинете, — от тончайшего колебания в интонации под горлом путается верёвка. С секунду потупившая взгляд спортсменка ёжится, но не подаёт виду, спешит к злополучной калитке, не желая продолжать дебаты, нарочито врезается зубцами в борт, отчего на израненной без того поверхности проявляются свежие полосы.

***

— Кофе у вас – дрянь, — рвёт неловкую тишину девичий голос. — Ещё и остывшая, — преисполненная наглостью Женя усаживается на край стола и, задевая ложку, что мирно тонула в мрачной смуте, брезгливо отодвигает кружку в сторону блондинки, сосредоточенно разбирающей бумажную волокиту. — Лучше бы ты объяснила своё поведение на тренировках, Медведева, — не отрываясь от документов, женщина качает головой. Впрочем, ожидать иной реакции глупо. Фигуристка, будучи заядлой реалисткой, как никто понимает – они существуют не в слащавой мелодраме, затянувшемся розовыми соплями сериале или же, тем паче, приторной книге. Скорее это похоже на ржавление моста. А, быть может, на разложение плоти, костей и секретов. Это занимает недели, месяцы, порой года, пока однажды ты не просыпаешься от кошмарного осознания, что на их месте образуется глухонемая пустошь. — Хотите сказать, Этери Георгиевна, что не понимаете? — ядовитая усмешка едва касается губ брюнетки, озадачено вырисовывающей неведомые человечеству узоры на одной из заметок старшей. Происходящее начинает её веселить: Тутберидзе, конечно, знает причину, однако в своих лучших традициях растягивает смертоносную пытку, желая получить ответ от самой спортсменки. Но ни одна из них не оправдывает ожиданий друг друга. Вот ведь ирония, не правда ли? — Нет, Жень, я не понимаю. Не понимаю твоих выходок, твоего отношения и, уж чего таить, детской ревности. — наконец блондинка поднимает уставший взгляд, и увиденная картина действительно пугает: впалые скулы, на которые она не обращала внимания раньше, заспанные, почерневшие, с лопнувшими капиллярами омуты, неестественно выделяющиеся ключицы, которые обычно спрятаны под спортивной формой. Кажется, стоит дотронуться до них, и ты обязательно порежешься. — Вы ведь знаете о круговороте воды, так? — странная реплика, после которой в глазах Этери зарождается недоумение, рассыпается в воздухе, но девушка, пресекая любые вопросы, продолжает. — Жидкость, лёд, пар...когда-нибудь они вернутся на землю. Известный цикл. Но вот, а если бы вода могла думать, она бы спросила о его смысле? — Хватит, не в детском саду. Будь любезна, объясни на русском языке... — Как что-либо объяснить человеку, если он не хочет услышать? — кареглазая вновь перебивает наставницу, отчаянно стукнув кулаком по столу. Она забывает, как дышать, не держась рукою за сердце, когда из-за запертых от мира эмоций внутри лопаются сосуды. Ещё немного, и кровь выльется на белый стол. — Вы не хотите этого, но упорно продолжаете требовать что-то взамен. Так не бывает. — Успокойся, — звучит с нажимом, по-тренерски хладнокровно. — И прекрати при появлении малейшей проблемы обращаться ко мне на вы. Раздражает. — Успокоиться? Серьёзно? — с нотой истерии в голосе переспрашивает Медведева, а после дёргается, напоминая дикого зверя у разыгравшегося огня. Под горлом пульсирует ощущение, будто заместо слов её на убой кормят ржавыми пулями. Спортсменка собирается с мыслями и хочет соскользнуть с мебели, но не успевает – Этери, едва привстав, перехватывает запястья, отчего на них сиюминутно вспарываются порозовевшие отпечатки, и резко дёргает ту на себя. Пискнувшая от неожиданности брюнетка чуть ли не падает, роняя притом злосчастную чашку куда-то на пол, оказывается непозволительно близко, хотя тщетно продолжает отбиваться. От собственной беспомощности она готова завыть, а пожирающий страх того, что ты не принадлежишь даже самому себе, щедро подливает масла. — Успокойся, — цепляясь за девичью талию, сквозь зубы повторяет белокурая. Не удушливыми разговорами, так силой. — Я ненавижу тебя... — Женя шипит, чувствуя опаляющее, заглушающее кричащую в пропасти души боль дыхание за ухом, жмурится, стараясь просто абстрагироваться от движений знакомых чужих ладоней. Трепещущая неуловимой хрупкостью алеющая юность погибает почти тотчас, когда они поднимаются вверх по спине, задирая футболку, царапают остервенело, словно женщина может дотронуться до неё в последний раз, и таким образом пытается заполнить собой каждую клеточку с запахом хвои тела. Воспользовавшись замешательством младшей, Тутберидзе перемещает руку на шею, выточенную, наверное, из хрусталя, сжимает, и, уловив хриплый выдох, начинает терзать её настойчивыми поцелуями, прикусывая рьяно, отчего молочного оттенка кожа вспыхивает. Прислушивающаяся к каждому действию фигуристка по инерции подаётся навстречу, погасив рвущийся из грудной клетки на волю стон. Будучи на зло себе непримиримо гибкой, она, не в состоянии унять мелкую дрожь, стыдливо отзывается на прикосновения, урчит, чувствует, как женские пальцы, под которыми вещи превращаются в пепел, выводят косую линию до груди и обхватывают грубо, бесцеремонно. Спрятанный щит для хоть какого-то веселья в мучительно тоскливой жизни, талой, сухой беспомощности пропускает копьё до опущенных в пьяном вздохе рёбер. И бьёт. Брюнетка зарывается носом в золотистые кудри, когда Этери, наспех расправившись с верхней одеждой, припадает губами к соскам, дразнит, языком обводя ореолы, отчего по спине подобно рекам на контурной карте рассыпаются мурашки. Она не знает, через сколько перестаёт думать, и какова вообще крайняя мысль. Или, может, она не думает совсем. Лишь медленно проваливается в оказавшийся реальностью кошмар, будто падая, падая, бесконечно падая. Старшая, уловив нездоровый блеск во взоре напротив, спускается подобно перу, нарочито задевая пропитанную насквозь естественной влагой ткань, с коварно ликующей, практически победной полуулыбкой оглаживает бедра по внутренней стороне, пока потерявшая самообладание воспитанница не издаёт тихий, однако до самозабвения требовательный стон. — Э-те-ри... — опустошая лёгкие шепчет та бессвязно. Спотыкается, стоит блондинке рваным движением проникнуть в разгоряченное тело, и, почувствовав сокращающиеся мышцы, безмятежно замереть. — Мне больно, — катострофичная правда. Только боль эту причиняют не действия блондинки: она лишь пленница души маленькой девочки по имени Женя, которая не желает умирать. — Так уж ненавидишь? — хватает извивающуюся фигуристку под подбородок, вынуждая поднять голову. — Отвечай. — Перестань, — вибрирует в атмосфере нерешительный лепет. — О, кажется, я наконец тебя поняла, — показательно медленно вынимая пальцы хмыкает женщина, хотя, поймав во взгляде топких омутов негодование, объясняется. — Перестала. — Нет, не поняла. Я... — в одной ноте изнывает Медведева, но её быстро пресекают. В голове ворох шуршащего мусора в виде гадкого разочарования, просыпающегося по мере того, как запредельно далеко оказывается ласкающая ранее рука. — Так объясни, не умею же я читать мысли. Чего ты хочешь? — ладонь, вновь скрывшаяся под кружевом белья, раздражает пульсирующее лоно. Ждёт, терпеливо ждёт, словно стервятник, момента, когда девушка сойдёт с ума от перенапряжения, а организм истощится полностью. — Этого? — женщина скользит мягко, почти невесомо, переводя затянувшуюся пытку в мучительную игру, где инициалы победителей известны заведомо. Спортсменка льнёт в стремительных поисках продолжения, непроизвольно всхлипывает, почему в затуманенных глазах кудрявой расцветает хищный триумф. Получив немой ответ на свой вопрос, Тутберидзе с едва заметной усмешкой проталкивается до упора, заставляя Женю откровенно вскрикнуть. Она, наскоро словив изливающийся в свет хрип, пленяет запылённые уста новыми, уже не столь жёсткими и сухими, будто брусчатка облитой кровью мостовой, поцелуями, сжимает ягодицы, придавливая обмякшую, напоминающую догоревшую свечу воспитанницу собственным весом. Та, в голос отпустив имя тренера, безвольно содрогается в агонии переполняющих ощущений, прерывисто хватая ртом воздух до тех пор, пока старшая невидяще любуется сведёнными лопатками и, конечно, результатом проделанной работы. Спустя несколько минут Медведева, утыкаясь тренеру в шею, пытается отогреться от угнетающего ощущения тупой потерянности. Потрескавшиеся губы горят, а тело покалывает дремота, спустившаяся подобно белому шуму. Этери перебирает взъерошенные, цвета осеннего каштана волосы, невольно поднимая воспоминания о той жизни, которую оставили пылиться за чертой <<до>>. Безмятежность охватывает сердце, что дышать становится приятно-больно, будто сладкого воздуха слишком много, чтобы вздохнуть за раз. — А что будет завтра? — Завтра будет новый день. Тебя ждёт рассвет. Меня, полагаю, тоже. И девушка наивно верит. Что остаётся, как повиноваться и бежать вперёд, к тому зовущему медовому рассвету? Ничего.