Вишня, сигареты и след помады

Изнуряющая майская жара стучала по стёклам открытых школьных окон, липкая тишина тонким слоем стелилась по кабинетам. Предвкушение последних уроков второй смены практически летало в воздухе, его можно было схватить и распробовать на вкус - приторно-сладкое, а после долгого держания во рту до слёз кислое. Библиотека, в которую, за неимением другого кабинета, засунули 9 «В», была больше похожа на небольшой пчелиный рой, который иногда даже дёргался от нетерпения. Учительница географии, ночной кошмар всея школы, приняла решение казнить её любимых девятиклассников в последний же урок, проводила устный опрос. Ученики неподвижно сидели, боясь, что монстр среагирует на малейшее движение зрачков. Глухой стук в деревянную дверь эхом раздался по кабинету, ударившись о стеллажи с книгами. Не дожидаясь ответа, из-за двери тут же показались спадающие вниз светлые пряди, а за ними лицо в хитрой полуулыбке. — Прошу прощения, что отвлекаю… Одинаковые возбуждённо-предвкушающие взгляды примкнули к концу кабинета, где, выглядывая из-за дверного проёма, появилась завуч, а по совместительству ещё и учительница истории, бегая глазами по глазам. Порыв ветерка из раскрытого настежь окна затрепетал её завитые волосы. — Насколько я знаю, у вас последний урок. — Крайний! — раздалось с третьего ряда. Ученики отозвались гоготанием, а грозная географичка выпрямила спину и поправила очки, сжав их дужку так сильно, что она чуть не хрустнула. — Поэтому, Людмила Петровна, — продолжила завуч, одёрнув задравшийся рукав и наконец найдя нужные ей серые глазки, с горящим интересом глядящие в её сторону, — можно забрать Нефедову пораньше? Предвкушение учащихся сменилось удивлением, и все, как по команде, посмотрели на темноволосую девочку. Людмила Петровна, предварительно недовольно цыкнув, неопределённо повела рукой, словно лениво отмахиваясь от мухи. Ученица восприняла это как соглашение и шустро засобиралась, сгребая вещи в сумку на плечо. Спустя несколько недолгих секунд обе девушки вышли из класса, чувствуя за спинами завистливые взгляды. Кто-то негромко выругался, но томная географичка продолжила поднимать ни в чём не повинных учеников и пытать их вопросами из параграфов за весь учебный год. Шаги отдавались полуживым эхом по голубым пустующим коридорам третьего этажа. Внутри Анны всё то сжималось до состояния спутанных электропроводков, которые вот-вот воспламенятся, то разжималось, наполняя девичью фигурку духом свободы. Как бы волнение не душило ученицу, впиваясь пальцами в бледную шею, ощущение счастья от нахождения рядом с любимой учительницей не могло покинуть её. Подойдя к лестнице, Софья Николаевна остановилась и мельком взглянула на Нефедову. В учительских незначительных переглядках, улыбках и лёгких движениях руки всегда был какой-то подтекст, которые Аня любила разгадывать. А главное - Софья никогда не признавалась, верны ли догадки Нефедовой. Женщина сцепила в руке чужую ладошку. Сквозь Анну на секунду прошёл ток, остановивший кровь во всём теле. Ноги на несколько растянувшихся секунд стали ватными, а затем и плитка исчезла под ногами. Всё так живо закружилось вокруг, что, казалось, реальность развалилась на множество маленький частиц. Но это только на миг, ведь уже в следущий момент всё вернулось на свои места - и пол под ногами, и кровь, и тело. А рука в руке остались. Сохраняя клятвенную тишину, девушки преодолели лестницу и, не попадаясь никому на глаза, вышли через задний ход правого крыла. На улице было не так жарко, как в кабинете. Ветер теребил зелёные веточки деревьев, гонял пыль по асфальту и перебирал складки чёрной юбки Нефедовой, которая чуть закинула голову, наслаждаясь майской погодой и чувствуя пот между двумя ладонями. Крепка держа маленькую, исписанную шпаргалками о местонахождении Эвереста ладошку, Софья шагала по пустому школьному двору, ведя за собой своё юное счастье. Каблуки отбивали отточенный ритм, подол бежевого платья развевался от движений и тёплого майского ветерка, щекотя её оголённые ноги. Волосы то трепыхались, напоминая знамя, то золотистыми от яркого солнца волнами ложились на плечи. Если бы ученики вышли на перемену чуть раньше, они бы обязательно заметили две фигуры, что со стороны напомнили героинь какого-нибудь романтического кино, обязательно с хорошим концом. Но девушки успели скрыться в тени склонившейся к земли яблони раньше, чем их могли увидеть. Старая, потрескавшаяся от времени и дождей кора дерева обнажала светлую древесину. Сухие ветки тряслись и тёрлись друг о друга, а листва, будто сделанная из чистейшего изумруда, шуршала, словно шептала о чём-то. Крашеные в молочный цвет сосновые доски качелей плотно примыкали друг к другу, словно две щёчки. Сзади они были расписаны цветными маркерами и карандашами. Надписи там были на любой вкус: от признаний в любви и пацанских цитат до шпор на географию и оскорблений (зачастую матерных). Софья первая присела на широкие белые качели с спинкой, прикреплённые к крепкой яблоневой ветке, не выпуская руки, но держа её уже за косточки пальцев. Анна присела рядышком, поджав под себя ноги. За склонившимися вниз ветвями их было почти не видно. Молчание, как и всегда, не нарушалось несколько уже недолгих минут. Обе знали, что сказать, обе знали, что это неправильно, ведь каждое слово может стать стрелой, попавшей в сердце. Но они хранили тишину, как свою особую традицию. Для них реплики, разговоры и фразы давно стали чем-то недопускаемым. Чем-то, что нельзя, но очень хочется нарушить. Учительница не давила на Нефедову. Она ушла в свои мысли вслед за подопечной, только её голова была гораздо глубже и страшнее светлого ученического личика. Бездонная яма, в которой хранились потаённые тайны лихой молодости. Иногда, чувствуя острый недостаток любви и нежности, Софья просто до слёз винила себя за то, что приучила Анечку к безликой и безмолвной любви. Она обещала, клялась, что если и влюбится когда-нибудь — обязательно сделает для своего партнера всё, что требуется, чтобы тот был беспрекословно счастлив. А теперь она сама загнала себя в тупик, не совладав с чувствами. Женщина, выбравшись из океана своей черепной коробки, не стала говорить и нарушать выдуманные правила, боясь оттолкнуть свою девочку, поэтому решила действовать. Уменьшив расстояние между ними, она наклонила голову к Анне, которая в момент обомлела. Два горящих малахита никогда не были близки так близко к ней и, более того, никогда не заглядывали к ней в глаза, в самую душу. Первое впечатление страха пронзило её насквозь. Нарушение закона, даже выдуманного, карается пыткой. Но не пытка ли покорно ждать, когда хоть кто-нибудь решится сделать первый шаг? Или первый поцелуй. Учительница поднесла свои губы к чужим чуть быстрее, чем следовало, не растянув сладкий момент ожидания. Это оказалось так просто, что Софья даже в шутку обругала себя - ну как можно было так долго бояться и томно, плача по ночам, ждать! Губы у Софьи ухоженные, мягкие. А на вкус - точно вишня, такие же сладкие, но если долго пробовать, то появляется приторность. У Ани же наоборот, - и учительница не раз ругала её за это грозными взглядом, - обветренные и сухие, горькие, как сигареты. Их нужно кусать до крови и пить алую жидкость, чтобы на самом деле узнать Нефедову. Они будто пробовали друг друга на вкус. Точнее, души друг друга. На какой-то мимолётный миг Софья стала намного ближе к Ане, ощутила каждую частичку её тела. Тела ребёнка, такого мягкого и податливого, но главное - невинного. Их любовь была уж слишком неправильной, чтобы вообще иметь место быть. Их любовь была молчаливой, без единой реплики. Только мелькнувшие в толпе малахиты глаз и незаметное прикосновение пальцев, большее - под безмолвным запретом. И невозможно разомкнуть ограничение также, как невозможны их чувства. Рушишь одно - исчезает другое. Поцелуй был таким нежным и длинным, таким по истине юношеским и приятным, что девушки с некой печалью разорвали его. Не прошло законных секунд молчания, как учительница заговорила. — Если бы ты знала, Анечка, как сильно я тебя люблю. Сердце больно-больно ударилось о рёбра и словно разбилось изнутри, ошпарив кровью изнутри. Женщина смяла краешек своего платья, не ожидая, что когда-то действительно произнесёт это вслух. Но всё оказалась таким простым и воздушным, слова такими лёгкими, вылетающими с языка, будто пташки, а искорка чужих глаз такой настоящей и искренней. — Знаю, Софья Николаевна, — ученица подняла глаза и разрешила себе коснуться чужого плеча. — теперь точно знаю. Слегка помедлив, девушки ничего не делали. Казалось, что самое главное и желанное уже совершено, но расставаться, пускай не надолго, совсем не хотелось. А хотелось касаться. Безумно долго и безумно часто испытывать ток, огонь, а за ними мякное, ласкающее наслаждение. — Я никогда не думала, Анечка, что бывают дети с такими красивыми глазками, — как-то невпопад произнесла Тумакова, боясь разорвать зрительный контакт и, не дай боже, слегка покачнувшуюся связь между ними. Женщина поднесла свою ладонь к чужой, на удивление бледной щеке и стала водить большим пальцем от уха до краешка губ и обратно. Её прикосновения отзывались чем-то горячим и бьющимся внутри Нефедовой, словно Софья поджигала ученица невидимой спичкой. Чувствовать её руки - значило гореть, гореть, гореть. И безудержно, неправильно, слепо сильно любить, и не видеть никого и ничего, кроме двух будто бы впившихся в кожу глаз. — Понимаешь, Аннушка… — начала Тумакова, отведя взгляд. В этой небольшой детальке ученица почувствовала тревогу. — всё, что между нами - очень… очень колко. Ты не маленькая девочка, знаешь, о чём речь. Просто… я никогда не думала, что влюблюсь так сильно, что влюблюсь по самые уши. Мне казалось, что чувство привязанности мне недоступно. Младшая заметно покраснела, но взгляда не отвела. Так сильно её пленили эти нестерпимые для сердца глаза, так лелеяла она в душе этот сладкий голос, боясь его слов. — А рядом с тобой я чувствую себя живой. Мы обе понимаем, чем это может кончится, но я так не хочу тебя терять, и… — Софья Николаевна, — резко перебила её девушка, расправив плечи. — пожалуйста… последний день, тёплое солнышко и мы наконец-то рядом. На нас столько всего навалилось, и столько ждёт впереди, поэтому давайте хотя бы сегодня будем такими, какие мы есть. — мгновение молчания для подбора нужного слова. — Влюблёнными. Женщина смолчала, но сжала чужую щёку сильнее, а затем опустила ладони на колени. Их носы почти соприкасались, оставляя между ними жадные два сантиметра. — Софья Николаевна, — робко начала Нефедова и, дождавшись ответного тёплого взгляда, продолжила. — у нас же тут лавочка парочек. Не хотите… оставить своё послание? Анна чуть сжалась, смутившись своему предложению. Учительница улыбнулась и провела по девичьим волосам с неземной нежностью и трепетом, словно трогая тончайший шёлк. — Боялась, что не предложишь, — лукаво улыбнулась женщина и приоткрыла одну из досок, выудив оттуда тонкий чёрный маркер. — Наши активисты-романтики специально припасли. Женщина встала и обошла качели, остановившись около её спинки. Почти в середине, но ближе к правой стороне осталось пустое местечко, будто специально для них. Софья открыла маркер, тут же сморщив нос от его химозного запаха, и вывела свои инициалы. «С.Н.» закрасовались на досках аккуратными чёрными буковками с завитыми кончиками. Учительница передала маркер девушке, и та, перегнувшись через спинку, острым печатным знаком оставила «А», а после поставила между буквами плюс и обвела их в сердце. Улыбнувшись, девушки переглянулись. Словно загоревшись своей идеей, Анна быстро начеркала что-то в другом краешке. — Клянусь, что останусь в нашем мае, — прочитала Софья и выхватила чернила у девушки, оставив и свою надпись. — Клянусь, что останусь на нашей скамейке, — произнесла Нефедова и расплылась в улыбке. А в воздухе пахло вишней, сигаретами и сладкой помадой. А в воздухе пахло их любовью.