п е р л а м у т р

Субин ночью прошит, как луна серебряной ниткой. В ониксовых глазах далекий звезд океан. Под его черными ресницами хочется утопиться, и Ёнджун забывает, как складывать слова в предложение, когда, заказывая эспрессо, тот несмело спрашивает: — Можно к вам прикоснуться? Работы Субина — кистью не по холсту, а по сердцу. У Ёнджуна в спальне их как минимум шесть. Он смотрит на принца ночи с судорогой легких, и вблизи тот кажется ему эфемерным. К субиновой коже бесстыже хочется ближе. Хочется раз прилипнуть и чтоб навсегда. Ёнджун понимает теперь, почему Субин ходит к нему в кофейню, хотя в каждом интервью говорит, что кофе совсем не любит. Понимает по смущенному взгляду и вскипающим венам, по своей необъяснимой тяге сорвать с Субина пиджак. Его хочется трогать, им хочется насмерть упиться. И так умереть, распятым в его руках. Ёнджун не шевелится и, кажется, даже не дышит. Моргать забывает уже как минуту. И когда начинают слезиться глаза, не сразу может ответить именно от чего: от пересохшей слизистой или того, кто напротив. Осознание в Ёнджуне взрывается раскаленными иглами когда Субин, залезая под рукав его футболки, касается робко плеча. Он сжимает, не может поверить, что свое нашел так случайно и насовсем, месяц назад зайдя за стаканом чая и увидев в глазах баристы утренней россыпь росы и рассвета серый туман. Смотрит, как зачарованный. — Я думал, что не найду, — признается Субин, краснея. — Я теперь не отпущу, — открывает все карты Ёнджун. Субин пишет на салфетке свой адрес и просит Ёнджуна после смены приехать к нему в мастерскую, чтобы тот написал портрет. Самого красивого человека Вселенной. Ёнджун отшучивается, что по дороге постарается такого найти, что придет не обещает, но Субин ведет горячими пальцами по линии ёнджуновой челюсти, гипнотизирует галактикой в черных глазах. И, отстранившись, не сомневается, что Ёнджун придет. Триста шестьдесят три минуты за стойкой Ёнджун не живет. Триста шестьдесят три минуты Ёнджун мелет зерна, выбрасывает пустые пачки из-под молока и ждет встречи с космосом. В Субине же космос все триста шестьдесят три перестает быть тихим. Просит Ёнджуна оглушительно близко, просит громко и рвется пуститься в бег. Когда солнце садится, звезды в глазах Субина становятся ярче. По ним Ёнджун находит дорогу. Он приходит в его мастерскую без пяти закат и остается в легких тягуче сладким осадком. — Садись вон там, — смущенно, несмело, тихо. — Спасибо, что ты пришел тогда, месяц назад, — срывается с алых уст. — Спасибо, что ты нашелся, — кроткий субинов ответ. Он опускает кисть в акварель, а на город ночь опускается. Почти такая же восхитительная как у Субина под кожей. Ёнджун опускает глаза, боясь еще раз взглянуть, покорно поддаться гипнозу, сорваться к нему, сломать мольберт и то хрупкое, что паутинкой между ними плетется. Ёнджун ждет. Один мазок. Семь. Двенадцать. В нем взрывается Челленджер, истошно просящийся к звездам. Субин позволяет уголку губ подняться в улыбке, и в Ёнджуне отключается здравый смысл и гравитация. Он так долго ждал своего полета к Альфа Центавре. Первый ожог Ёнджун ставит Субину на шее. Прикасаясь холодными пальцами, точно тушá. Он касается щек и висков, чертит плавные линии, и пожар в Субине грозится сжечь все системы и сверхскопления. Ёнджун водит по векам, буквально проникает под кожу. Паутина меж ними крепнет и теперь больше напоминает канат. Ёнджун наклоняется ближе и, жадно дыша в ухо Субину, вяжет с каната восьмерку. Он не отпустит. Он ему свяжет руки и сердце. И свои прикует мифриловой сталью тоже. Субин смотрит в его глаза, в которых дымкой плывет рассвет и понимает, что даже не будет против. Ёнджун пальцами ставит ожоги на предплечьях, груди и ключицах. С Субина слетает фартук одним решительным движением пальцев Ёнджуна. За тем на пол летит и футболка. Оголенный субинов торс краше любого холста. Ёнджун хочет впиться зубами, заклеймить каждый сантиметр. Но вместо этого берет из открытого ящичка рядом тюбик акрила и мажет по обнаженному пергаменту бронзовой кожи. Субину идет зеленый, красный и желтый. Идет голубой и синий. Цвета смешиваются на нем в одно космическое сияние, в следствие взрыва сверхновых. Ёнджуну нравится. Он тянет с себя рубашку и жмется к горячему телу. Просит его тепла каждой своей клеткой. Они сплетают руки, языки и случайно души. Хотя, каждый сказал бы, что это была неизбежность. Ёнджун вгрызается в голубое плечо зубами. Ёнджун хочет больше, хочет сильнее, ближе. Его голый живот становится бело-синим. Улыбка Субина становится ярче. На предплечьях Ёнджуна под умелыми пальцами расцветают тюльпаны. Субин рисует их фиолетовыми и белыми. Ёнджуну идут цветы на руках и рассвет на радужке глаз. Ёнджуну идут пальцы Субина, рассыпающие на чужой спине желтой краской звезды. Оба дышат друг другом, в друг друге дышат тоже. Поцелуи в шею выходят зелено-синими. — Субин. — Ёнджун. — Космос — Рассвет. — Душа. — Моя. Субин сметает со стола позади себя кисти, а Ёнджун с себя стыд. Он коленом раздвигает субиновы ноги, когда тот залезает на стол, и впивается бело-зеленым в губы. Субин на вкус как акрил, как звездная пыль и июньский солнечный свет. Ёнджун хочет испробовать его везде. Поэтому джинсы с лязганьем ремня о собачку падают прямо с орбиты. За ними летит белье и остатки разума. Поцелуй в ключицы, ожоги губами по солнечному сплетению. Когда Ёнджун берет в рот, член Субина становится красным. Красным в синих разводах. Субин хватается за край стола, свои волосы и магнитное поле Земли, пытается удержаться. Но омут Ёнджуна тянет с неведомой силой, В этом омуте тюльпаны становятся мухоловками и защелкиваются прежде, чем успеешь крикнуть о помощи. Рот Ёнджуна бесстыжий и умелый до безобразия. Его язык чертит ада десятый круг. Прямо по орбите субинова члена. И тот за реальность держаться больше не в силах. Губы Ёнджуна фиолетово-беспощадные, член Субина красный с размазанным синим. Он кончает белым прямо Ёнджуну в руку и тот без сомнений мешает коктейль цвета прямо у себя на груди. Под веками мир осыпается перламутром. Ёнджун терзает губы терпко-фиолетовым поцелуем, соединяя цвета и рождая сверхновую. На предплечьях Ёнджуна тюльпаны распускаются розовым. Субин целует, теряя касаниям счет. — Хочу тебя. Всего. Хочу без остатка, — шепчет жадный рот прямо в ухо Ёнджуну. Субин черной краской рисует чокер на чужой шее. И, улыбаясь творению, снимает с Ёнджуна штаны. Тот, распластанный на столе, отпечаток на нем оставляет, даже не замечая, как оставляет такой же в душе Субина. — Я расскажу о тебе звездам. С Ёнджуна спадает ремень. — Я выложу зернами арабики твое имя. Ёнджун стоит без штанов. Субин улыбается — больше смахивает на ухмылку — и смывает акрил с рук. Когда он тянет голубой тюбик со второго ящичка, Ёнджун стоит фиолетовый и прекрасный, вытянув руки и держась на край стола. Субин горячий и пряно-цветной до одури. Он вытрахивает не душу, он вытрахивает из Ёнджуна сомнения. Ёнджун стонет, показывая, что они растворились с первым же его касанием. Цвета их кожи соединяются в одно созвездие. Единение тел перерастает в нирвану. Ёнджуну так хорошо, что щеки терзает румянцем. Хорошо настолько, что стыдно будет признаться. Субин знает даже без слов, Субин рождает в Ёнджуне эйфорию. — Никогда, — шепчет Субин, рукой водя по чужому члену. — Не отпущу, — продолжает Ёнджун, чувствуя как Субину дарит себя, изливаясь в его ладонь. Субин с ответным подарком не медлит, дарует свое тепло спустя пару секунд. Когда ночь накрывает город густым покрывалом, обнаженные, они лежат на диване, не предназначенном для двоих. Но когда находишь того, кто тебе предназначен свыше, разве волнуют размеры какого-то там дивана? Субин по успевшей высохнуть краске водит ногтями. Ёнджун, лежа на его плече, смотрит на картину, нарисованную Субином ранее. На ней серая дымка рассвета и росы бриллиантовой россыпь. Не придумаешь лучше портфолио, Ёнджун про себя улыбается. Субин поворачивается лицом к нему и нежно касается носа своими губами. — Ёнджун. — Субин. — Космос. — Рассвет. — Душа. — Моя. шепотом