Увядшие подсолнухи

      Бог Грома приходит сюда иногда, просто желая побыть наедине с собой, но чаще всего он просто хочет снова увидеть Аню. Их встречи можно было бы пересчитать по пальцам, но те часы, что они проводят вместе, трудно не назвать счастливыми. Рейден хотел бы бывать здесь чаще, говорить на отстранённые от его постоянных забот темы и быть столь же беззаботным, как хозяйка этих мест, если бы на него не давили обязанности защитника Земного Царства. У мужчины всего пара часов в запасе, что столь ничтожно для божества, но сейчас богу грома хочется отдохнуть от собственной грозы, что, кажется, нависала над ним с каждым днем все сильней, туманя разум.       И только, кажется, одно воплощение могло его понять в такие минуты, но сейчас тучи сгущались именно над ней.       Последнее десятилетие и каждый день он смотрит на неё. Иногда издали, иногда незримо, но каждый раз у него отчего-то замирает сердце, когда бог грома обращает взор на деву, и дело тут далеко не в светлых чувствах, что запретны для него.       …Аня смеется редко: её улыбка драгоценна, как и каждая минута, проведенная рядом с ней. Обязанности Рейдена не позволяют ему проводить с Аней столько времени, сколько он бы хотел, но в эти часы, когда он приходит в теперь уже почти пустой дом, отбрасывающий тень на тысячи золотых цветов, словно гордый коршун над цыплятами, он старается не обращать внимание на тревогу что поднимается в его груди при виде ровных рядов янтарных соцветий.       Эти земли чужды для божества, но в обители золотых, вечных подсолнухов ему всегда спокойно. Союз всегда говорит, что эти цветы напоминают ей о том, что она никогда не будет одна и, несмотря на холод зимы, однажды её земли снова покроются коврами цветов.       Теперь её почти не видно гуляющей среди золотых полей: сейчас Россия практически не покидает постель.       В редкие минуты улучшения самочувствия Анна сидит на крыльце, прикрытая плюшевыми серым пледом, сидит почти неподвижно. В такие минуты Рейден боится потревожить умиротворение, которое царит на её лице противоположно той агонии, что сейчас испытывает её тело. Он не позволяет себе лишнего: просто приобнимает за плечи, мягко и ненавязчиво. Если Россия захочет — он поддержит её, не столько физически, сколько морально.       Сделает хотя бы раз то, ради чего создан, если не для всех, то хотя бы для неё.       Попытается спасти.       Россия прекрасна, даже несмотря на то, что болезнь с каждым днем забирает её красоту: нежное девичье лицо становится болезненно-бледным, волосы тускнеют, становятся почти что белыми, словно лунные лучи. Кожа кажется мутным стеклом, столь ненадежно прикрывающим измученную от времён плоть, а запястья становятся ещё более хрупкими, а тонкие голубые ниточки вен пересекают руки, делая её похожей на сшитую неумелыми руками куклу.       Что за болезнь отнимает жизнь страны, выпивая соки и живость из её тела, а затем превращает вечно юную красавицу в подобие мертвеца – он не знал. Возможно, об этом знает кто-то из братьев или сестер, но Аня почти не показывает то, что ей больно — среди стран не принято делиться подобным. Рейден не знает, сколько она терпела, и знал ли вообще кто об этом… Впрочем, спрашивать уже некого.       В доме России теперь только тишина. И рядом с ней в этой пустой обители остаётся только он и не то чтобы Рейдену это не нравилось, просто когда Бог грома спрашивает об этом страну, то замечает всегда, как кривятся в измученной улыбке и вздрагивают её искусанные, обескровленные губы, а затем она спешит сменить тему, отшучивается, просит принести воды.       Бог грома всегда видит, как в такие минуты подозрительно блестят её глаза, и предпочитает не трогать эту тему. Тем более сейчас.       Рейден посвящает редкие свободные часы заботе о ней, хотя… Это сложно назвать подобным словом, все же он не смертный, даже его забота о том же Земном Царстве почти всегда носила чисто формальный характер. У громовержца недостаточно опыта в эмоциональной поддержке, ему, как и многим другим богам, неведомы подобные тонкости, но все же, наблюдая за людьми, он кое-чему учится сам. Это незначительные вещи и состояние России они, кажется, даже не улучшают, но она никогда не возражает, лишь позволяет себе редкие одобрительные улыбки, наблюдая за его заботой. Бог Грома убирает от неё подальше все сигареты в шкаф, почти каждый вечер навещает её, заставляя хоть немного поесть. Аня в такие минуты не сдерживает грустной улыбки, просит снова и снова сигареты, а затем умоляет вывести её на улицу, хотя ноги едва держат девушку, а каждый шаг по земле подобен тому, как если бы она ступала по раскаленным лезвиям. Россия вздрагивает, словно от тяжести, когда он накидывает на её плечи шинель из грубого сукна, когда его ладони проводят по исхудавшей спине, помогая застегнуть привычное глазу темно-алое платье.       — Спасибо, — каждый раз произносит она и, глядя в привычные омуты потускневших аметистовых взоров, Бог Грома понимает, что он действительно все делает правильно.       Аня смеется, когда Рейден читает ей «Войну и Мир», каждый раз делая ошибки и неправильно ставя ударение. Хочется сделать лучше, но непривычный для произношения язык тяжел. Но для неё он просто хочет быть лучше. Хотя, должен ли он волноваться? Россия всегда выходила сухой и не из таких ситуаций: про невероятную удачливость и удивительную способность легко отделываться, даже когда ситуация принимала совсем губительный оборот говорила сама история её становления, как страны. Россия справлялась как бы не было тяжело и больно, жила вопреки всему что бы не происходило. Потому Бог уверен, что совсем скоро это стихнет, болезнь отступит, и она вновь поднимется во всей своей первозданной красе.       Вот только почему каждый раз наблюдая за ней у божества возникают смутные сомнения, что все скоро закончится.       Просто… Он сам не хотел этого вспоминать.       Бог Грома жил со времён мироздания и он хорошо помнит первые воплощения: как они рождались, как жили и процветали, распространяя и передавая свои знания смертным, как тонули по шею в крови во время войн и как… Рейден подавляет в себе легкую дрожь: он видел то, как умирали те, кто могли бы жить веками и чья мудрость помогала ему сохранять этот мир. Скольких из них он знал, сколькие в последние минуты смотрели ему в глаза, озвучивая последние просьбы.       Ветер мягко касается лилейных седых волос. Помнит ли он? Определенно, ведь память немилосердна к бессмертным.       Громовержец помнит все: стеклянные глаза Древней Греции, предсмертные хрипы Рима, голову Византии, катившуюся с глухим звуком по земле под лязг ятагана, разорванную, с ещё бьющим сердцем грудь Персии, агонию, пожиравшую истерзанную Галлию… Помнит, как горели столицы, как рыдали люди, как звенели мечи и тряслась земля… Он не мог в это вмешаться, но и не был безучастен. Защитник Земного Царства далеко не бессердечное существо, коим его рисовали зачастую в глазах смертных: он оплакивал в собственной душе тех, кто отдавал жизни за людей, кто жил ради их блага и кого они так безжалостно уничтожали. Бог Грома хотел, чтобы это закончилось и никогда больше не повторялось.       А оттого с каждым днем, слыша заглушаемый нескончаемыми приступами кашля привычно нежный голосок России, он изо всех старался не думать о худшем. Старался не думать об отвратительном липком ощущении страха, что каждый раз испытывает, возвращаясь в почти что покинутый дом. Старался не обращать внимание на холод, что пробивал каждый раз, когда Россия кашляет кровью, сжимаясь в плотный комок, и кричит от боли так, что разрывало сердце. Где-то в глубине души Бог грома понимал, что это однажды закончится, но до самого конца он не верил.       И дело было вовсе не в том, что ему было страшно это признавать, просто он любит Россию.       Нет, он любит её не так, как представили бы себе смертные. Рейден не делит с ней ложе, не желая осквернять и уподобляться тем, кто сказал бы, что влюблен был бог в красоту девичьего тела. Не мог смотреть на неё как на желанную в плане похоти женщину, хотя бы потому, что никогда бы не посмел позволить себе хотя бы как-то повредить грубыми руками болезненно-белую кожу. Не стоял на коленях, предпочитая точно так же, как и она, жить без штампов, и никогда не произносил слов любви, просто зная, что это будет неправда. Ведь Бог должен любить всех, мир не ограничен одной Россией.       Аня часто говорит, что завидует смертным в том, что они в своем выборе свободны, но ещё чаще с улыбкой повторяет, что далеко не каждый мог бы любить так же искренне, как он. Ему всё равно, кто перед ним: Империя или Союз – все равно, сколько у неё было тогда и сейчас территорий. Бог Грома никогда не считал это чем-то важным для себя. Просто это была она, и осознания этого ему было вполне достаточно.       Во всем мире нет друг на друга похожих стран и это плюс, потому что она такая одна.       Такая неидеальная и в то же время столь восхитительная, что захватывает дух. Прекрасная в своей жестокости и детской простоте, граничащей с наивностью. Нежная, словно первоцвет, и в то же время находившая всегда в себе мужество, когда ситуация кажется безысходной.       Красота тела — последнее, на что Бог Грома обратил бы внимание. А потому даже сейчас её иссушенную и измученную болезнью Рейден называл прекрасной. Хоть и никогда и не говорит этого вслух. Россия понимает все без слов, и каждый раз, ловя его взгляд, она отвечает мягкой улыбкой, таящейся в уголках обескровленных губ.       Может, их взаимодействия со стороны и казались отстраненным и даже прохладным, без физической близости и обязательств, все равно они оба счастливы – разве это было не главным в том, что смертные называют отношениями? В такие минуты Аня всегда улыбается, говоря, что Бог все воспринимает слишком серьезно, а Рейден молчаливо кивает, никогда не упуская возможности просто побыть рядом с ней.       Пока еще есть возможность.

***

       Летом России становится хуже, она увядает подобно первоцвету посреди злого зноя. Она иссыхает, худоба становится все более и более болезненной. Аня почти ничего не ест и не пьет, а каждый раз, когда Рейден заставляет её это сделать, морщится и кривится будто бы от боли. Россия все реже позволяет себе даже короткие прогулки, каждый шаг заставляет её закусывать губу до крови. «Сапоги ноги натирают», — через силу улыбается она, не замечая того, как по губам стекает струйка крови. Бог Грома не верит, лишь качает головой и позволяет себе придержать девушку за руку. Взять на руки Россия бы себя не позволила.       Для страны болезнь длится слишком долго и Бог Грома не понимает, отчего это происходит. Если и были волнения, то они были незначительны, и никаких сообщений о массовых эпидемиях или иных бедах он не слышал.       В одну из ночей Бог грома, охваченный тревогой, приходит к ней. Не стучит, по привычке сразу же телепортируется в спальню, даже не задумываясь о том, как это бесцеремонно выглядит. Энергию отчаяния и смерти, казалось, излучал весь дом. Но вся эта энергия исходила от одной, пока еще живой души.       Первое, что встречает Рейдена в спальне — запах крови и медицинского спирта, смешанного с какой-то отвратительной химической примесью, что раздражает его носовые полости. Более всего чувствуется пробирающий до костей тошнотворный запах лекарств. Впрочем, чему удивляться, если ими завалена вся тумбочка, а пол усыпан стеклянными склянками, в которых, как позже убеждается Рейден, было обезболивающее. Он обязательно спросит об этом Анну, но сейчас Богу гораздо интереснее состояние воплощения, которое сжалось комком на кровати. Мужчина легонько сдергивает злосчастное одеяло с бьющегося будто бы в судорогах тела.       Одеяло отвратительно липкое и покрыто грязными пятнами, но это последнее, на что божество обращает внимание.       — Россия?! — девушка приоткрывает глаза, слипшиеся и потерявшие свой блеск, они напоминали мутное цветное стекло. Губы, обескровленные и сухие, слегка вздрагивают, будто бы в улыбке.       Мужчина укладывает руку ей на лоб, короткие импульсы молний мягко касаются белой кожи, желая если не исцелить, то облегчить хоть немного эти мучения. Это срабатывает и девушка бессильно опускается обратно на подушки, её дыхание выравнивается, а голова наклоняется в сторону.       — Аня… — чуть тише добавляет он, не в силах более произнести ни слова. Тонкая, почти прозрачная ладошка ложится на его руку, несколько секунд Россия смотрит на божество. Сердце в могучей груди гулким метрономом отстукивает удар за ударом.       — Почему… — стынет на его губах вопрос, когда Россия кладет свою маленькую, испещрённую нитями голубых вен рук на его щеку.       — Умираю. — Её голос звучит тяжело и совсем тихо. Не то что говорить, ей даже дышать больно. Анна укладывает его руку себе на грудь, за которой покоится мертвое сердце, а затем кашляет громко и надрывно. Лицо её исказилось от невыносимой боли, по обескровленным губам катятся тонкие капельки крови, отвратительно смотрящиеся на некогда стерильно-белом белье.        …Каждый приступ Рейден не в силах отойти от неё, но не может ничем помочь. Лекарства могли быть лишь кратким облегчением, а его собственные силы раз за разом наталкивались на странный барьер, который каждый раз возникает, когда Бог пытается лечить её. Да и по правде сама Россия всегда против того, что Рейден использует силы на неё. Аня говорит, что следует приберечь их на что-то более важное, чем на ту, которая уже одной ногой в могиле.       Но Рейден никогда обычно её не слушает, он просто не хочет с этим мириться.

***

      Ближе к зиме Анне становится чуть легче. Она поднимается с кровати, впервые за многие дни не нуждаясь в помощи со стороны. Пусть алое платье висит на исхудавшем тельце почти что мешком, но её щеки покрыты здоровым румянцем. Голосок же становится таким певучим и звонким, как и двадцать лет назад. Рейден чувствует, как тревога, поселившаяся в его сердце, постепенно растворяется в живых искорках близких его сердцу аметистовых глаз.       Все это время Бог тешит себя мыслью, что раздумья о смерти России были вызваны страхом снова увидеть кончину создания, которого гибель не должна касаться, что совсем скоро Аня снова придет в норму и ей больше не придется испытывать боль.       Рейден просто надеется на то, что пока еще не пришло время, и заставляет снова и снова верить, наблюдая за заметно оживившейся страной.       Пока в один из холодных декабрьских дней Аня не просит Бога прогуляться вместе с ней. Вопреки всем возражениям, Россия умоляет его и упрашивает, словно дитя, желающее получить любимую игрушку.       — Скоро Новый Год, а я так давно не была на улице, — говорила она, хватая мужчину за руку. — Хочу снова почувствовать себя свободной. Хотя бы сегодня…       Просьба и впрямь незначительна, но отчего же тогда Бог грома ощущает, как сжимается его сердце? Отчего-то вдруг резко перед глазами потемнело, а по телу громовержца пробежал холодок.       — Рейден, все в порядке? — Аня поднимает глаза, такие непривычно ясные без лихорадочного блеска и слез. Бог сглатывает, он и сам не понимает, отчего ему вдруг становится так страшно. Чувство страха только усиливается, стоит бессмертным выйти на неизменно цветущее поле подсолнухов. Глаза болят и слезятся, кажется, лишь от одного только взгляда на тошнотворно-желтые ровные линии любимых цветов России, что, кажется, начинают шелестеть громче, когда Анна медленно проходит вдоль них, поглаживая некоторые соцветия кончиками пальцев по бархатистым лепесткам.       Однажды Аня рассказала Рейдену, что эти цветы пахнут так, как пахло бы само солнце, ведь одно их присутствие будто бы согревает её, несмотря на суровые холода, и дарит ощущение того, что она ещё кому-то нужна в этом мире. Тогда он лишь позволил себе улыбку, назвал про себя её дитем, но сейчас, наблюдая за фигуркой в алом платье посреди них, он не чувствует и толики того покоя, что царит в этом месте. Бог не чувствует ничего, кроме страха, что по-прежнему держит словно в тисках его сердце, а горло сжимается от неприятного привкуса тленотворно-сладковатого, будто бы от разложения, запаха.       — Ты идешь? — Россия отрывает взгляд от золотых соцветий и мягко улыбается, словно чувствуя его страх. Она подходит чуть ближе, а затем сжимает руку божества своей маленькой прохладной ладонью, слегка потянув, словно торопливое дитя. Он позволяет ей это, хотя и каждый шаг будто бы даётся ему с трудом.       Эти поля неизменны даже зимой: Генерал Мороз слишком любит свою внучку, раз готов ради неё нарушать законы природы, и отказать в столь незначительной просьбе, как вечно цветущие возле её дома подсолнух, вряд ли бы смог. Аня шагает, шелестя и задевая подолом платья золотые цветы. Холод России совсем не страшен, она привыкла к нему еще с самого детства. Девушка смеётся, резвясь среди золотых цветов, срывает их, наблюдая за взлетающими в воздух золотистыми лепестками, и не знает, какая буря сейчас царит в душе громовержца, как тревожней и тяжелее становится окружающий его воздух.       «Ещё не пришло время».       Сердце дрогнуло набатом, когда Россия медленно опустилась на землю, усыпанную тысячами золотых лепестков, словно ложилась спать. Алое с золотым смотрится дивно, даже здесь, на грязной земле.       — Россия? Кажется, все замирает, утопает в темноте. Россия бессильно опускает голову, а её неизменный шарф сползает с шеи, открывая взору божества испачканную грязными пятнами изнанку. Лицо Анны становится абсолютно белым, а Бог грома чувствует, как что-то внутри сжимается в осознании неизбежного.       — Анна!       Шаг. Еще шаг на негнущихся ногах, Рейден опускается рядом, охватывая её хрупкие плечи. Холод, не привычный мягкий, а пробирающий до костей, пожирающий медленно последние крохи жизни.       На секунду Россия прикрывает глаза, а Бог грома чувствует, как его руки начинают дрожать. Горький, обреченный шелест под тихую песнь северного ветра проносится среди тысяч вечных подсолнухов. Золотые лепестки будто бы тускнеют, а холод резко охватывает грудь, не давая свободно дышать. «Нет, нет только не сейчас»!       — Время пришло, — девичий голос, спокойный и обреченный, ранит, подобно острому ножу. Россия не та, кто смирилась бы с подобным, но сейчас она говорит об этом так, словно хочет уснуть.       — Ты не можешь… — Рейден опускает глаза, когда та позволяет себе лёгкий смешок над его неверием. Сиреневые очи внезапно наполняются слезами и все, что он может понять — это то, что ей больно, безумно больно.       — Они хотят, чтобы я ушла, — Аня улыбается. Улыбается так светло и грустно, что у громовержца замирает сердце. «Почему сейчас?»       А вместе с горечью приходит некая злость. Он ведь мог предотвратить это, но неужели собственная слепота не позволила ему спасти её?       — Прости меня, — срывается с губ, когда Россия укладывает на щеку Бога свою мягкую ладонь. Анне тяжело это сделать, но тем не менее, она проводит кончиками пальцев по его щеке. Время, кажется, застывает на месте.       — За что ты просишь прощения, глупый? — ласковый голос мягко касается ушей. Её глаза не отрываясь смотрят на мужчину, такие глубокие и мудрые для столь юного лица.       Сердце колотится словно бешеное, когда Рейден замечает алое пятно, которое медленно расползается по её груди. Он не должен стоять в стороне, не сейчас.       — Я смогу помочь… — божество поднимает ладонь, укладывая на тяжело вздымающуюся грудь, голубые огоньки молний мягко касаются кожи, однако в этот момент девушка на удивление сильно перехватывает своей стеклянной ладонью его руку и её лицо и скажется, будто бы в муках.        — Ты здесь мне не поможешь, — голос страны звучит уже совсем тихо. Видно, ей трудно дышать – не то что говорить. Лицо России покрывается испариной, кровь в уголках обескровленных губ медленно стекает по подбородку, — Просто… Дай мне уйти спокойно.       — Ты должна бороться! — произносит Бог, ощущая вцепившееся будто бы ему в глотку отчаяние. Он знает, что Россия могла бы, знает, какой внутренней силой и жаждой жизни пылает её душа. По-другому просто не может быть, не с ней, не с этим воплощением.       Но Анна только смеётся, полузадушенно и тихо, она прикасается тонкой рукой к его груди. А Райден вздрагивает, стараясь не смотреть, почти физически Богу грома больно, больно снова ощущать привычный холодок её кожи. Сердце бешено колотится о грудную клетку, Громовержец все еще не верит, что она собралась уходить. Но в тёмных глазах угасают огни, оставляя лишь обреченность и тихую радость, что скоро она будет избавлена от боли.       — С кем я должна бороться? С собственными людьми?       Три удара сердца — это все, что требуется Рейдену, чтобы понять, что же происходит. Три гулких удара сердца об грудную клетку для того, чтоб осознать, что его усилия здесь напрасны.       Бесполезны для страны, что все это время уже была одной ногой в могиле.       Россия могла выиграть войны, воссоздать свои порядки, могла поставить другие воплощения на место, но она никогда не стала бы бороться с собственными людьми. С любимыми детьми, которых воплощение была готова защищать любой ценой, собственной израненной грудью принимая удары со стороны судьбы. Ради которых Россия могла переступить собственную гордость, отдать все: свободу, своё сердце и даже свою жизнь, что теперь медленно покидала её тело.       Для людей ничего не стоит жизнь страны, и Аня смиренно принимает то, что в этом мире ей больше не место. Вот только Бог грома отказывается принимать это, отказывается верить…       Все это время она медленно умирала. Принимала его помощь, не смея жаловаться, будто бы самой смерти назло. Терпела боль, что охватывала её тело в бесконечной агонии, улыбалась и говорила через силу с ним, и каждый раз негромко смеялась, когда он подливал ей лекарства. Они не исцеляли, лишь отсрочивали неизбежное, что должно было произойти.       — Я устала, Рейден, — её голос дрогнул, а губы исказились от боли, когда кровь стала сильнее пожирать алую ткань, превращая её в отвратительное, грязное месиво. Тело воплощения трепещет в судорогах, когда она поворачивает голову в сторону, а в её глазах застывают прозрачные капельки.       Кровь в который раз собралась в уголках запекшихся губ, а затем удушающе громкий кашель вырвался из её рта. Это было больно, Бог вздрагивает, когда слабые руки судорожно сжимают ткань плотного шарфа. Светлая голова воплощения бессильно лежит на его руках, словно поникший от жары полевой колокольчик, а алая кровь все течёт из уголков бледных губ с отвратительным чавкающим звуком.       Россию охватывает агония, её лицо постепенно теряет последние краски жизни, а Бог грома ощущает, что у него иссякают последние капли самообладания. Отвратительно признать, но сейчас ему хочется выть от собственного бессилия и злости. Где-то вдали гремит гром, сотрясая небеса – это единственное, как Рейден может выплеснуть то, что накопилось в его душе за последнее время. От свербящей в груди боли за воплощение, которое погибает, и он ничего не может с этим поделать, до удушающего гнева на смертных, что готовы убить её ради новых порядков.       Все, что он может – это смотреть и видеть, как воплощение огромной страны доживает свои последние минуты, мучаясь в агонии, которую она уже не в силах сдерживать.       — Спасибо за то, что не оставил, — Аня судорожно всхлипывает, поскольку кричать от боли у неё просто нет сил, ровно как и продолжать её терпеть. Не сейчас, когда страна едва ли находит в себе силы дышать.       Отчего-то становится тяжелее удерживать её, руки дрожат, а перед глазами будто бы возникает пелена. Кажется, люди называют это слезами, столь редкими для божества ощущениями наполняется его тело. Горячая мокрая дорожка скатывается по его щеке, горло сжимается будто бы от удушья.       — До встречи на рубеже веков, — тихо произносит Россия и это последнее, что Рейден слышит из ее уст.       Маленькая ладошка бессильно соскользает с его щеки. Даже когда Бог ловит ее, судорожно продолжая нащупывать пульс, она повисает в его руках, будто бы искусственная. Обескровленные губы замирают в лёгкой, вымученной улыбке, а родные сердцу божества глаза цвета поздней сирени гаснут, застывая, будто осколки цветного стекла.       — Аня… — губы с трудом шепчут столь знакомое, оставляющее терпкий привкус мороза и поздней сирени имя, но лишь шепот ветра среди стройных линий золотых цветов мягко касается его седых волос. Россия ушла так же тихо, как и пришла когда-то в его мир.       Однажды Россия в порыве горечи говорила Богу, что она не должна существовать, что её всегда мог прирезать Орда или кто-то из соседей, пожелавших территорий страны.       Аня говорила, что однажды её убьют на поле боя, как когда-то и её матушку, или же захватят перед тем, как лишить головы, но чего она никогда не знала — это того, что войны покажутся воплощению лишь несколькими болезненными шрамами по сравнению с безжалостностью собственного народа, что хладнокровно лишил её жизни, заставив медленно умирать, сходя с ума от боли.       И, к сожалению, Бог грома не в силах ничего противопоставить подобному жестокому обращению с воплощениями. Он лишь зритель, существо, наблюдавшее за балансом между Земным Царством и Внешним миром, Бог, который охраняет жизненный источник этой голубой планеты. Его не должна волновать жизнь страны, какой бы важной она бы не была для этого мира; Громовержец должен принять это как должное, принять то, что он не может ничего противопоставить законам бессмертных.       «Принять, но не смириться».       Рейден поднимается, а тучи густым шлейфом застилают небеса над золотыми полями. В последний раз он касается её лица, губы в первый и единственный раз целуют высокий белый лоб в невесомом прикосновении, а затем Бог покидает поле, растворяясь во вспышке голубого огня. Золотые подсолнухи послужат для неё той усыпальницей, которой она достойна, до той поры, пока она не проснется.       Лёгкий ветерок приятно холодит кожу, стирая мокрые дорожки слёз своей невесомой ладонью. Тихим напевом доносятся до его ушей где-то среди шелестящих киноварно-желтых цветов согревающие будто бы изнутри отголоски её слов, которые было не суждено ей никогда произнести вслух.       «Спасибо за твою любовь.»       Мужчина отворачивается, прижимая ладонь к груди. Слезы высыхают, оставляя неприятную горечь в горле, а руки прижимают слегка измятый золотой цветок, баюкая, будто бы драгоценное дитя. Яркий подсолнух — кусочек тех несбыточных мечт, которыми всегда было полно её сердце: вечной весны, которой ей так не хватало в собственных холодных землях…       «Россия.»       Перед глазами все еще стоит образ: девушка, нежная, словно первоцвет, и звонкая, будто колокольчик, совсем ещё дитя лицом, но аметисты в глазах строги и полны светлой грусти. Такая близкая и невероятная в своей неловкой невинности. Смеётся, зовëт, а глаза грустные-грустные, словно у пташки в тесной клетке…       «Аня…»       Одно имя, которое Рейден произносит, а оно отдает лёгкой сладостью и терпким холодком изнутри. Бог грома касается золотых лепестков губами. Сегодня он потерял нечто большее, чем просто часть своего мира. Он потерял надежду.       Со слезами на глазах и грозой в сердце, Бог возвращается в храм, прося более его не беспокоить, уходит в медитацию. Брат много раз скажет ему о том, что мир не ограничивается одной страной, но разве Фуджин понимает, какую рану оставило это происшествие на сердце Громовержца? Горькое и невысказанное «Я буду ждать» он сохранит в глубине своей души. Хотя и не знает, насколько хватит его веры…       И пока где-то тысячи голосов ликуют, празднуя смерть собственной страны, Рейден ждет. Ждёт, когда пламя рассвета снова станет алым.