Неопытен

Опьяневший Кисаки ведёт себя раскованнее и смелее, поэтому его хватает лишь на бесконечные, совершенно нелепые и несвязные признания в любви, попытки потереться о Ханму, сохраняющего трезвость ума и мыслей, сколько бы ни выпил на какой-либо вечеринке, и согласившегося пойти только ради своего молодого человека, который не отдыхал ни разу с начала сессии. В клубе, куда их пригласили, сильно отбивают незнакомые биты, яркий свет бьёт по глазам практически сразу. Шюджи пытается расслабиться, заказывает себе очередной коктейль, неотрывно следя за охмелевшим младшеньким, который после пары шотов начал клевать носом, отпускать смущающие комментарии и лезть вечно холодными ладонями ему под кофту в попытке погреться. — Пожалуйста, зайка, подожди немного, — шепчет он в лицо хмельному Тетте, который почти засыпает на его плече, и жестом пальцев указывает бармену, чтобы добавил больше льда и отдельно пробил стакан воды. Шюджи придерживает Кисаки за подбородок, помогая ему осушить стакан, — побудем ещё минут двадцать ради приличия и поедем домой, обещаю. — Хорошо, милый, — Кисаки сладко расплывается в пьяной улыбке, и Ханма мягко целует его сначала в щёку, затем в губы и прижимает Тетту к себе. — От тебя очень вкусно пахнет… Ханму в очередной раз бросает в жар, когда чувствует пальцы Кисаки под своей одеждой, а сам парень начинает открыто целовать его шею и выступающие ключицы, из-за чего Шюджи закусывает губу, но не двигается с места, сохраняя свои руки в том же положении. «Я ни за что не трону тебя, пока ты в таком состоянии». Воспользоваться ситуацией ради собственного удовлетворения было бы настоящим кощунством и неуважением к Кисе, которого Ханма безбожно сильно любит. — Ты пьян, кис, — высокий парень пытается уворачиваться от нетерпеливых, пропитанных алкоголем поцелуев младшего, пока тот ёрзает на его коленях, пытаясь прижаться сильнее. Кисаки чувствует сильный стояк Ханмы, упирающийся ему между ног, и ухмыляется иначе, чем всегда, — даже не пытайся, милый. Я всё равно ничего не сделаю, пока ты не протрезвеешь. Тетта несколько раз отрывисто чмокает Ханму в губы, щёки, снимает с него очки и аккуратно целует прикрытые глаза, видя собственное отражение в хрусталиках, а затем спускается к его коленям, убедившись, что ни один человек в клубе не видит их двоих. — Ты что вытворяешь, чертила? — выдыхает Шюджи, испуганно осматриваясь по сторонам, и моляще просит хитро усмехающегося парня встать, — тебе всё равно ничего не перепадёт, пока алкоголь не выветрится из твоей гениальной бошки. — Правда? — с ехидной ухмылкой Кисаки прикладывает всю ладонь к напряжённому паху Ханмы, с удовольствием слушая, как его дыхание задерживается, и чувствуя, что он нехотя чуть подается навстречу. Тетта чуть приподнимается на ноги лишь на пару секунд, чтобы выдохнуть Шюджи прямо в лицо, — не представляешь, сколько раз я думал о том, что ты поставишь меня на колени между своих ног и заставишь отсосать тебе. Я хочу, чтобы ты выебал меня до блядских звёзд в глазах, чтобы я несколько дней не смог даже нормально стоять. — Потрясающе, как хорошо алкоголь развязывает твой язычок, Кис, — Ханму от слов Кисаки мгновенно бросает в жар, румянец сжигает кожу худых щёк, хоть из-за постоянно меняющейся клубной подсветки это не видно. — Милый, я убью тебя, если ты посмеешь сделать это прямо здесь. Он мог бы просто встать и, взяв Кисаки за шкирку, вывести его на воздух, но именно из-за нагловатых действий этого манипулятивного, чертовски сексуального чертилы Ханма не сможет встать ещё ближайшие минут десять. В сложившейся ситуации у Ханмы встало всё, кроме тела, поэтому сейчас он ощущает себя в руках Кисаки, который с садистским удовольствием продолжает настойчиво поглаживать его пах через брюки, совершенно беспомощным. Если хоть один официант из этого клуба посмеет пройти в поле зрения, он вырубит его, ни о чём не задумываясь. «Его руки согрелись… БОЖЕ ПОЧЕМУ Я ВООБЩЕ ДУМАЮ ОБ ЭТОМ, » — Ханма закрывает глаза и сжимает рот ладонью, чувствуя, как охвативший щёки жар обжигает кончики пальцев. Голова по ощущениям становится похожа на вату, Шюджи устраивает её набок на спинке дивана, на котором сидит, и смотрит на пьянющего Кису, поцелуями пробирающегося к его паху, прихватившего кожу под тканью брюк. — Кис, нет, — Ханма тут же хватает Тетту за плечи, не думая о том, насколько сильно их сжимает, и смотрит на улыбающегося парня практически умоляюще, когда Кисаки пытается подцепить застёжку брюк зубами, — не делай этого. — Но мне так хочется, — младший соблазнительно обводит кончиком языка свои губы, смачивая их слюной, смотря в упор на волнующегося Ханму. — Я ничего не сделаю с тобой, пока ты пьян. И получать удовольствие оттого, что ты не в себе, я тоже не смогу. Это не работает только в одну сторону, милый, — Ханма улыбается в поцелуй, но спустя секунду упрямо отводит голову в сторону, из-за чего мокрые губы Кисаки отрывисто попадают по щеке и мочке уха. — Хуй с тобой, поднимайся, тебе нужно проспаться. Хныкающий из-за неудовлетворённости Кисаки поднимается с колен и обиженно идёт хвостиком за Ханмой, который расплачивается с барменом за все выпитые напитки, оставляет чаевые и берёт младшего под локоть со словами «Когда придёшь в себя, ты поймёшь, что я всё сделал правильно» *** Кисаки просыпается на следующее утро с сильной головной болью и неиронично просит Ханму пустить пару выстрелов ему прямо в лоб. — Чего ты ожидал, когда безбожно напивался вчера ночью? — Тетта раздражённо хмурится, но принимает из рук Шюджи стакан воды, который тут же опрокидывает в себя. — Не хочешь поговорить о том, что ещё вчера произошло, малыш? — Ты о чем… о боже, — Кисаки вспоминает себя стоящим на коленях между ног Ханмы, раскрасневшееся лицо старшего и его напряжённый пах под его ладонью, падает обратно в кровать под смех высокого парня, который начинает его обнимать, — пиздец, мне так стыдно. — Тебе бы о чувстве стыда пиздеть, Кис, — Ханма с хохотом заваливается рядом с ним и успокаивающе гладит собравшегося в комочек под одеялом Тетту по спине, из-за чего Киса вскоре успокаивается и вылезает, — не стесняйся, малыш, ты был великолепен. — Пожалуйста, заткнись, — Ханма улыбается, видя Кисаки покрасневшим до кончиков ушей, и придвигается ближе, невесомо целуя младшего в губы. Не до конца выветрившийся алкоголь бьёт Кисаки в виски с двойной силой, и он прижимается сильнее, они целуются — мокро, развязно, жарко, с перерывами, почти до саднящей боли в губах. Шюджи размеренно поглаживает его лопатки, медленно пропускает руки под домашнюю растянутую кофту Тетты, слепо считая многочисленные родинки, слушая, как дыхание младшего сбивается вновь. Кисаки отскакивает от возбудившегося Ханмы как ошпаренный, и первые пять секунд старший не может понять, что происходит. — Что случилось? а… — взгляд падает чуть вниз, и Кисаки тут же стыдливо сводит ноги, ожидая от Шюджи насмешек, но их не последовало, — ты ведёшь себя… иначе. Киса? Не хочешь ничего рассказать? Тетта краснеет гуще и закрывает лицо руками, мотая головой из стороны в сторону, пока Ханма придвигается ближе и сгребает засмущавшегося парня в охапку. — Вчера, накидавшись в дерьмо, я вёл себя как настоящий пьянющий попуск, прости меня, — Кисаки виновато смотрит на своего парня, сильно колеблясь и смотря куда угодно, только не в глаза Ханме. признать, что он ни разу не заходил дальше поцелуев и объятий, было сложно, особенно после случившегося вчера в клубе, когда он вёл себя как последняя шлюшка и был готов отсосать Ханме прямо под столом у бара. — я просто… просто… я ни разу не заходил дальше. Возможно, это звучит убого после того, что я натворил. Кисаки видит, как усмешка бесследно исчезает с лица Ханмы, и удивляется, типа это вообще возможно? — Но, я надеюсь, ты не против попробовать? Ханма целует его осторожно, бережно и аккуратно сминая губы Кисаки, чуть наклоняет его голову вбок и проскальзывает языком внутрь, лаская нёбо и подсчитывая зубы. Ему приятно осознавать, что Тетта не отстраняется от него, отвечает на ласки и доверяет. — А ну-ка садись, — Ханма поднимает тёплую подушку Кисаки и заставляет младшего сесть на одеяло сверху, вытянув худые ноги перед собой и оперевшись на спинку кровати, затем тянется к первому ящику тумбочки, стоящей рядом с изголовьем. — Это тебе за вчерашнее, ходячая сексуальная катастрофа. Кисаки слабо выдыхает, когда Ханма первый раз прикасается к нему влажной от смазки ладонью, шепчет что-то бессвязное, пытаясь спрятать своё горящее от смущения лицо на его плече. Ладонь Шюджи тёплая, приятная, идеальная; Кисаки начинает дышать глубже, его брови поднимаются вверх, и ханма впервые слышит, как Тетта в агонии выстанывает его имя, вцепившись в его толстовку. «Так хочу, чтобы он сделал это ещё раз» — думает он, постепенно наращивая темп и слушая, как хлюпает смазка между его пальцами и как Кисаки стонет ему в ухо. Ханма судорожно целует его виски, лоб, глаза и губы, видя изменившееся лицо Кисаки, который шепчет в поцелуй, что он на грани. — Давай, солнце, — Ханма улыбается, ускоряя движения ладони и смотря, как Тетта отрывисто дышит, как дрожат его ресницы и как судорожно поднимается на вдохе и опускается на выдохе его грудная клетка, — давай, мой хороший мальчик. — Ханма, блять, кретин, — Кисаки сам подаётся навстречу тёплым движениям Шюджи, а затем откидывает голову назад, с едва слышным шипением кончая Ханме в ладонь. Взгляд Шюджи изменяется, он аккуратно тянет Кисаки на себя, окончательно снимая с него домашние очаровательные шортики, оставляя на нём лишь одну домашнюю кофту с растянутым горлом, и прижимается к шее младшего, едва ощутимо кусает мочки ушей, сцеловывает слезинки счастья в уголках глаз парня. — Я до последнего оставляю за тобой право остановить меня в любой момент, если ты поймёшь, что не готов зайти дальше, — Ханма поднимает Кисаки выше, забирается носом под лёгкую кофту и отрывисто целует его ключицы, — однако, если ты уверен, то даже не рассчитывай на сопливые нежности. После твоего выступления я вряд ли на них способен. Кисаки хитро улыбается, оглаживая напряжённый пах Ханмы, как прошлой ночью, выбивая сдавленный выдох из его горла. — Ты, блять, издеваешься надо мной?! — шипит Шюджи ему в ухо, опрокидывая своего парня обратно на смятые простыни и буквально втыкая его лицом в кровать. — Ты доиграешься, Кис, — Ханма вновь вспоминает про маленькую баночку смазки, оставленную под кроватью и смазывает пальцы. Кисаки сдавленно выдыхает в подушку и упирается в неё лицом, принимая длинные пальцы Ханмы и чувствуя, как он шутливо похлопывает его по бедру, называя его «хорошим мальчиком». Сознание горит огнём, щёки — тоже, Тетта хватается за одеяло, пытается подавить рвущиеся стоны, но выходит плохо. Шюджи входит максимально аккуратно, держа Кису за горло, чуть ли ни ежесекундно спрашивая, как он себя чувствует, не больно ли ему, не хочет ли он остановиться, пока ещё есть возможность. Бесконечный трёп старшего Кисаки лишь раздражает, поэтому он толкается навстречу сам, немного сжимаясь от лёгкой боли, и шипит что-то вроде «блять, боже, Ханма, не тяни ты». — Что ты вытворяешь, сумасшедший? — спрашивает Ханма, поднимая лицо Кисаки ладонью, — не торопись, я не хочу тебя травмировать. — Мне всё равно, милый, просто выеби меня как последнюю сучку, — в слезах просит Кисаки, сильнее сжимая простынь руками, когда Шюджи начинает двигаться. «Блять, блять, блять, блять» — Тетта скулит, опускаясь на локти и пряча голову, едва сдерживая слёзы. Аккуратность и трогательная забота Ханмы выводят Кисаки на эмоции, из-за чего его слёзы сами падают на смятые простыни, за которые он хватается в агонии. Размеренно толчки Ханмы становятся настойчивее, из-за чего внутри всё вспыхивает, Тетта опускается на постель грудью и руками обнимает подушку, позволяя старшему в одном темпе натягивать на себя свои бёдра. — Я всё ещё слабо верю, что всё это происходит со мной, Киса, — шепчет Ханма ему в ухо, усиляя движения собственных бёдер и доводя Тетту почти до отчаяния, — я занимаюсь сексом с самым любимым для меня человеком. Звучит как мечта, милый. Люблю, люблю, бесконечно, до луны и обратно, кис. — Блять, ты идиот, какого хуя ты рыдаешь? — Ханма позволяет Кисаки сменить позицию, из-за чего он оказывается к ним лицом к лицу, — сука, прекращай, я сейчас тоже расплачусь. Тетта хватается за широкие плечи Шюджи, когда он начинает буквально вбивать его тело в кровать, жадно сцеловывая слёзы с его щёк и бесконечно признаваясь в любви, из-за чего пробитый на чувства Кисаки не может успокоиться. — Я тоже люблю тебя, дурак, — шепчет, смотря в глаза Ханмы, когда всё закончилось. Шюджи умиротворенно улыбается, подбирается к нему под одеялом и впускает в объятия, наслаждаясь запахом его чистых, успевших спутаться волос, чувствуя безграничные приливы счастья.