Заманчивая инспирация

      — 1415: 1912@!251516. %!#111 17162018!23!^1519Я?       — 151 15119 8: 1914162018Я!*.       — 10 252016?       — (!14!1525№16.       Голова медленно поднимается и опускается, губы слегка поблескивают от слюны и света, направленного на лица, а руки покоятся на собственных коленях, не найдя себе применения. Чужая ладонь надавливает на затылок, стараясь ускорить темп и самому управлять игрой, но эти попытки пресекаются недовольным взглядом снизу вверх, показывая, что сейчас не лучшее время перенимать инициативу.       На их обитель направлено 43 камеры, 27 микрофонов, 12 датчиков движения и 76 микрочипов, отслеживающих изменение биения сердца, учащения дыхания или других незаметных по гаджетам изменений организма. Любой шорох поднимает 15 человек, патрулирующих и мониторящих в данный момент в ста метрах от самой камеры Дазая и Достоевского, любой вздох отражается на компьютере, показывая отклонение от нормы или спокойствия. Для чего были сделаны такие меры безопасности никто не знал, но сейчас это мало кого интересовало. Осаму и Фёдора так точно нет.       Между собой они разговаривали на шифре, который не способны были разгадать даже самые гениальные детективы. Все задавались вопросом, как же у них получается так идеально понимать друг друга и гармонировать, вот уже месяц находясь в закрытой от внешнего мира и иных людей комнате. Возможно, парни настолько продумали свои планы, что не понимали ни слова сказанного, но подхватывали диалог, заводя в тупик всех заинтересованных данным делом. Иногда в их речи проскальзывали нормальные фразы, понятные человеческому мозгу, но это были примитивные просьбы подать соль или рутинные вопросы по поводу настроения.       Язык начинает работать активнее, проводя по всей длине стояка, но все еще не ускоряя основной темп. Особое внимание уделяет головке, облизывая каждый сантиметр и слегка причмокивая губами, обхватывая самый конец. По подбородку течёт слюна, которую не вытирают, а лишь усерднее принимаются за работу, стараясь задействовать каждую мышцу своей челюсти. Капает на льняные штаны, тут же впитываясь, и не хочет возвращаться обратно к своему хозяину.       Дазай пытается выпить обратно прохладную слюну с уголков рта и с обильно покрывшейся ею головки, но это лишь добавляет новую порцию густой жидкости, которая быстро покидает его рот. Протерев тыльной стороной ладони подбородок, он возвращается к своему действию, стараясь преподнести партнеру как можно больше приятных ощущений.       Фёдор не чувствует ничего, кроме ощущения чужих клыков на собственном члене и жалких попыток протолкнуть его дальше, чем 7 сантиметров. Из-за выступавших зубов и постоянной давки он сделал вывод, что Осаму очень неопытен в минете, а значит, и особого удовольствия испытать не удастся. Не потеряв до конца надежды, Достоевский все же усиливает хватку на затылке и опускает сокамерника немного ниже, чувствуя возбужденной головкой, что касается глотки. Но и это было не то, что хотелось ощущать, даже при условии месячного воздержания.       Фёдор резко поднимает Осаму за голову, держа под челюстью широкими ладонями, отчего тот выпускает непонимающий взгляд и старается отыскать ответы на свои вопросы в фиолетовых глазах напротив. Губы до сих пор открыты в пошлом безмолвии, едва показывая красноватый кончик языка, а румяные щеки становятся бордовее с каждой секундой из-за чужих рук, неприятно сжимающих лицо.       Конечно, все люди, сидящие в тайной комнате, местоположение которой парни разгадали спустя пару секунд пребывания здесь, уже не только увидели, что происходит в камере, но и услышали, и даже узнали, на сколько ударов участилось сердцебиение Дазая за последние 5 минут. Никто не пресекает их попытки самоудовлетвориться. Все ждут, что будет дальше, вылавливая ценную информацию из любого вылетевшего слова, наблюдая за малейшей сменой положения пальцев, которую можно было прочитать как зацепку к неразгаданному делу. И парни это знали. Но у них даже в мыслях не было желания делиться чем-либо друг с другом, поэтому они просто отдаются ощущениям и забывают все моральные нормы, чувствуя себя порнозвездами.       — Это ужасно. Ты никогда не отсасывал Чуе? — смотрит прямо в глаза серьезным взглядом Фёдор.       — Что?! Мне уже противно, даже если я только задумаюсь об этом, — начинает препираться Дазай.       — Но секс-то у вас был, — не моргая, констатирует факт Достоевский.       — И что? Это не значит, что я буду облизывать его член.       — Как мило знать, что я у тебя первый, — широко улыбается, прикрыв глаза, русский, — я польщен. Давай я тебя научу, как это делается.       Мгновение, и Дазай уже поменян местами с Фёдором, который уверенно расстегивает ремень тюремных брюк, желая поскорее добраться до вставшего члена. Он специально не снимает штаны полностью, желая оставить эти действия на потом, слегка приспуская их и доставая возбужденную плоть.       Достоевский решает сразу же удивить Осаму и выбить из того несчастный стон, который бы ласкал уши обоих, поэтому резко вбирает до середины горла, немного задерживаясь в таком положении и подавляя попытку отпрянуть из-за выступивших слез. Сидящий вскрикивает, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и старается свести колени вместе, надавливая бедрами на широкие плечи русского.       Он ухмыляется такой реакции, мысленно подмечая, что раньше и правда никто не отсасывал ему, удивляется, что за 7 лет, работая бок о бок с Чуей, они ни разу этого не попробовали. Но сейчас его не волнует это: главное — довести своего сокамерника до оргазма и самому получить удовольствие от процесса. Фёдор знал, что, если мозг так сильно затуманен пеленой возбуждения, то все уроки пройдут даром, поэтому просто старается показать как можно больше техник, которым научился, находясь в России вместе с Гоголем. Они бы не были такими близкими друзьями, если бы однажды не попробовали (из-за шутки Николая) заняться сексом после совместного просмотра порно.       Он сжимает и разжимает горло, создавая приятное давление и вибрацию на член Дазая, а затем резко отстраняется, будучи соединенным тонкой ниточкой слюны со стволом Осаму. Затем сильно сжимает у основания двумя длинными изящными пальцами и медленно ведет вверх, стараясь разбудить каждую клеточку, если хоть одна еще оставалась в спокойном состоянии.       — 1 2029 23161816@:, %16!(-12”!15.       — Заткнись.       Достоевский ненавидел, когда кто-то хвалит его во время интимных ласк или разговаривает не по теме. Больше всего он любил получать одобрение через стоны или видеть эмоции партнера от собственных действий, также еще сам возбуждался от просьб или мольбы. Особенно если они вырывались скулежом, либо с протяжными криками удовольствия до дрожи в коленях.       Фёдор резко встает на ноги, всем весом давит на Осаму и валит того на спину, заставляя расставить ноги и скрестить их у себя на талии. Член неприятно трется о расстегнутую молнию, поэтому Дазай старается поменять положение, слегка двигая бедрами, но резко чувствует своим стояком эрекцию Достоевского. От такой встречи глаза сами закатываются, а руки тянутся наверх, прижимая за шею к себе еще ближе.       Ледяными ладонями Фёдор поддерживает сокамерника за ягодицы и стягивает с того штаны до конца, кидая их в неизвестном положении. Теперь Осаму лежит практически голый, в одной рубашке, полностью расстегнутой и прикрывающей лишь спину, в то время как русский почти полностью одет. Японец дрожащими руками расстегивает брюки парня и тут же проникает под резинку боксеров, схватившись за каменный стояк. Достоевский прикрывает глаза, не желая быть слишком громким, и припадает своими губами к шее Дазая.       Тот издает протяжный стон, зарывается пальцами в густую шевелюру на затылке и выгибает поясницу навстречу парню, показывая, что желает большего. Федор медленно оставляет мокрую дорожку от середины шеи до ключицы, стараясь вылизать каждый сантиметр и оставить горячее дыхание, которое вызывает табун мурашек. Наощупь находит чужие запястья, покоившиеся на собственной спине, и крепко сжимает, поднимая вверх, заводя за голову. Ему не нравилась самодеятельность, поэтому такое действие было просто необходимо. Если бы здесь была веревка или что-то, что могло прекратить жалкие попытки вырваться из чужой хватки, то он бы безусловно воспользовался этим.       Достоевский опускает руку, целуя грудь человека под ним, и начинает водить вверх-вниз кончиками пальцев по возбужденной плоти. Внезапно он засовывает пальцы в рот Дазаю и глубоко проникает, почти доставая до горла, желая намочить их слюной как можно обильнее. Язык ловко проходится по каждой фаланге, по каждой костяшке, разъединяя пальцы собой друг от друга, а затем снова давая вставить глубже. Достоевский вытаскивает их, пытаясь не обронить ни капли, а затем подставляет к анусу бинтованного, проводя по складкам круговыми движениями и давая привыкнуть к новым ощущениям.       — Стой! Это будет больно, если только со слюной, — поднимает голову Дазай.       — Да, ты прав. Эй, товарищ смотритель, не могли бы вы предоставить мне с моим другом тюбик смазки? Мы были бы вам благодарны, — смотрит прямо в одну из камер Дост.       В ответ молчание, чего и требовалось ожидать. Осаму снова вовлекает того в поцелуй, не обращая внимания на игнорирование такой простой просьбы, и языком сплетается с чужим, стараясь облизать каждую часть внутри рта, проводя по ряду зубов и улыбаясь, но не разрывая лобызания. Слюна уже смешалась со смазкой и превратилась в общую, которую каждый так старался вернуть себе, а не давать ей стекать по уголку губы. Их отвлекает несильный удар чего-то пластикового о пол.       Достоевский поднимает голову, а Дазай задирает, смотря на мир в перевернутом положении, затем они снова встречаются взглядами. На полу, немного поодаль валялся флакончик смазки и резиновый дилдо. Оба парня усмехаются тому, что их просьбу выполнили так быстро, да еще и с дополнительным приятным бонусом.       — Ты меня недооцениваешь, уважаемый. Эта розовая штучка нам не пригодится, но спасибо за почтенное исполнение, — снова смотрит в камеру Фёдор, а затем резко отстраняется от разгоряченного тела, идя в сторону подарка.       Дазай чувствует холод, когда больше его ничего не прижимает к кровати, но в таком положении ему приходится находиться недолго. Подошедший товарищ резко переворачивает его на живот, подтягивая к себе за бедра и давя на поясницу, чтобы тот ее прогнул, открывая чудесный вид на собственное тело. Он покорнейше исполняет просьбу, вспоминая, как Чуя выполнял его, и ловит себя на мысли, что в целом-то пассивная роль и не такая ужасная, как он думал раньше.       Дазай ощущает прохладную склизкую жидкость, стекающую по анусу внизу, и чужие длинные пальцы, ловко подстраивающиеся к проходу. Он еще немного расставляет колени, давая парню занять более удобное положение, и затем полностью расслабляется, оставляя переживания о собственном удовольствии на партнера.       Один палец проникает легко. Фёдор вставляет его до конца и двигает одной фалангой, обводя каждую стенку и изучая внутренний мир Осаму. По комнате разносится приятный запах клубники и частые вздохи Дазая. Второй палец проходит чуть сложнее, но все равно не настолько туго, насколько могло ожидаться. Давая немного привыкнуть к инородному в своем теле, Достоевский начинает входить и выходить обоими пальцами, разводя их и возвращая обратно глубоко внутрь.       С принятием третьего пальца с губ Осаму сходит стон, то ли болезненный, то ли просящий большего. То, что он начал издавать более разборчивые звуки, чем простые ахи и охи, радует Федора. Когда все три пальца свободно двигаются, растягивая и пытаясь нащупать простату, Федя высовывает их разом, подставляя свой член к анусу Осаму. Тот еще шире раздвигает ноги и еще сильнее прогибает поясницу.       Достоевский медленно вставляет сначала головку, затем до середины длины и ждет, пока тело под ним перестает сжиматься и попривыкнет к размерам. С каждым войденным сантиметром глаза бинтованного закатываются все сильнее, а губы расширяются в безумной улыбке. Он осознает, чего лишался все эти годы, когда Накахара упрашивал побыть сверху. Дазай сам подается назад, давая понять, что можно двигаться дальше, а Фёдор вставляет до основания и начинает медленно выходить. Так проходит еще 3 спокойных толчка, прежде чем перейти к привычному для них обоих темпу.       Осаму издает такие звуки, что смотрители, если бы не видели по камерам, подумали бы, что в него вселился демон и вызвали экзорциста. Дост в такт быстрым движениям тоже постанывает, но не сильно расходится в издавании звуков, желая насладиться скулежом своего сокамерника. Люди, сидящие в тайной комнате, покраснели и сидят с опущенными глазами, лишь изредка поднимая взгляд, чтобы проверить, все ли в порядке.       Но у парней все лучше, чем просто в порядке. По комнате разносятся пошлые звуки шлепков двух тел друг об друга, стоны и несвязные просьбы быть быстрее. Достоевский то и дело с каждым толчком меняет угол, стараясь попасть в простату. Внезапно тело под ним настолько обмякает, что буквально ложится на сильные венозные руки, держащие талию, дрожит и прогибается сильнее.       — Сделай так еще раз, — кое-как пытается сказать Осаму, смотря через плечо прикрытыми глазами на своего партнера.       Два раза говорить не приходится, потому что Фёдор начинает резко двигаться в том направлении, при котором попал в комок нервов, а звуки в комнате становятся громче и чаще. Оба парня на пределе, месячная выдержка говорит сама за себя, поэтому спустя минуту утех первым кончает Дазай, изливаясь себе на бедро. Ему кажется, что перед глазами звезды танцуют в немом вальсе, ведь такого сильного оргазма он не испытывал никогда. Достоевский кончает следом, успев выйти в последнюю секунду, и падает рядом на кровать, убирая влажные прядки со лба.       — 1716171816@21:14 ^26&? — спрашивает, тяжело дыша Федор.       — 9!№2018!, — отвечает на выдохе кареглазый.       Они расходятся в поиске одежды, Федя кладет дилдо себе в прикроватный ящик, желая использовать в скором времени для разнообразия половой жизни, а Осаму — смазку. Смотрители сменяются другими. Они не отвечают на вопросы новых, почему все такие смущенные и почему глаза каждого раскрыты в абсолютном шоке. Оба парня замолкают, пребывая в своих мыслях, и Дазай обещает себе, что как только выйдет из тюрьмы, и в мире будет царить спокойствие, он обязательно дойдет до Чуи и исполнит давнишнюю, но такую желанную просьбу напарника.