На пальцах сусаль ночника

…повторяю имя по ночам во тьме молчаливой, когда собираются звёзды к лунному водопою…

Федерико Лорка ***

      Каждую ночь он выносил её из дыма кошмаров, прижав к груди; вырывал, отвоёвывал у страхов и тревог. Каждую ночь он не расслаблялся ни на минуту, тёр горящие от недосыпа веки, ждал глухого всхлипа в край подушки, изгиба стана, обозначения под сорочкой лопаток, будто осколков фаянса. И тогда Джеймс говорил себе, что пора: поворачивал борющуюся с неведомыми злыми птицами Лили к себе, удерживал в объятиях, сносил порыв к сопротивлению от хрупких плечей, шептал-частил ей в лоб: «Тс-с, тс-с, тихо, свои, свои…» В словах он мастером не был, потому зацеловывал её зажмуренные глаза и морщинки под ними — больше ради себя; глаза распахивались, заливая душный сумрак летним зеленоватым по запаху ливнем. Лили небрежным движением промакивала их. «Как это?.. Как это вышло?» — «Ух, Лил, не знаю, с чего начать. Вышла за меня, а там по наклонной». Давя смешок сквозь слёзы, она прикрыла его рот ладонью и произнесла, что с дураков спрос невелик. Где уж Джеймсу возмущаться: он слышал этот гордый титул так часто, что шутил — никто ему, увы, не даёт по галлеону за раз. По пробуждении Лили никогда не могла с точностью припомнить сон, варварски пересекавший границу с реальностью, и от этого было ещё обидней: если уж красть отдых Джеймса, то нужно хотя бы суметь объяснить причину. А причина-то затаилась, замаскировалась — в молчании перед порогом, когда Джеймс покидал их дом, и в искусанном до нужды в пластыре большом пальце, когда долго не возвращался; в поцелуях со вкусом крови и суток без зубного порошка, но это было так не важно, ведь Лили дарила и получала их как впервые. Шестой курс, тот майский вечер подле озера, прямо перед тем, как Лили ещё раз изъязвила желание остаться просто друзьями. «Друзья?» — «Друзья, само собой, Лил». Что-то пошло не так, истрепавшаяся фраза треснула по шву, и Лили, вместо того чтобы пожать протянутую Джеймсом руку, приникла к его губам. Шелест травы. Джеймс приподнял её над землей и закружил, уже ничего не соображая.       Война шла. Война ступала и давила, не глядя. Хрустели черепки. Они не виделись неделями из-за заданий Ордена: она — в Йоркшире, у Гестии Джонс; он — в восточной Шотландии, совсем один. Чернильные слова «люблю тебя» выведены больной рукой; настойка бадьяна словно бы и не помогала, и Джеймсу хотелось опрокинуть стол, разбить лампу, порвать бумагу, ведь через неё касания не передаются. А это все, что ему нужно: коснуться. Встреча состоялась только на шестнадцатый день, под крышей старого дома из бело-розового камня. В его окна Лондон вторгался запахом гроз и опавшей листвы. Поворот головы — и они, застыв, смотрели друг на друга из разных концов комнаты. «Джеймс!..» — «Привет». Марлин, поймав умоляющий взгляд Лили, кивнула, попросила Доркас и Сириуса пойти к ней на кухню. Марлин прочитала по губам Лили: «Обожаю тебя», — но только усмехнулась в ответ. С ней усмехнулись и веснушки на остром подбородке. Когда дверь закрылась, Джеймс и Лили, как полоумные, продолжали таращиться друг на друга глазами, которые отныне различали фестралов. Одна минута, две, три — всякое терпение вышло. Они заключили друг друга в объятия. Джеймс прорвало: «Л-лил, Лили… Мерлин и Моргана, как же я по тебе… Я-я знаю, что не стою… но я…» Лили перебила: «Не надо, Джеймс, а то я… разрыдаюсь, это будет ужасно… Что с твоей рукой?» — «Да к дьяволу мою руку, к дьяволу!» На кухню Лили и Джеймс пришли раскрасневшимися и помолвленными.       Безымянные пальцы (между большим и указательным у них одинаковые мозоли от палочки; на ребре ладони у Джеймса ещё и свежий шрам) украсили кольца. В сумраке не хватало терпения возиться со шнуровкой. «Свитера мне нравятся больше», — с намёком выдыхала Лили. Мялись жемчужными складками, оседали на пол платье невесты и белоснежная рубашка, летела прочь бабочка из чёрного бархата, а смех горячим солнцем прятался в ложбинке между ключиц и лучами вплетался в волосы. Они не притворялись, не забывали. Ломали ампулу со страстью: полумера, полуспасение. В их распоряжении уютный дом, обилие мягкой мебели с шотландским узором и просторный камин. Возле окон стояли живые цветы. Лили колдовала над ними, чтобы росли как можно дольше. Гости. Много гостей не ради тихих посиделок. Споры и разногласия; желание Лили напоить всех чаем и вымыть посуду руками, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей; Джеймс отбирал у неё щётку, брал её ладонь в свою, целовал сморщившиеся от воды пальцы. Вёл в спальню — если требовалось, уносил — и укладывал спать. Раньше этого было достаточно. Джеймс заразился тревожностью, плохо чувствовал себя по утрам, но не переставал охранять сон Лили. Он глядел на неё, когда тени сплетались под потолком и ночник золотил нежное лицо. Малейшее движение губ, хмурость бровей, и Джеймс заводил старую колыбельную: «Спи, спи, всё хорошо…» Будучи уверенным, что его не слышат, Джеймс рассказывал: «Знаешь, Лили, когда мне нужен свет, я говорю не «Люмос», а твоё имя».       В декабре Лили и Джеймс осознали, что грядут перемены. Трезвые рассуждения начались сразу после счастливой истерики, в течение которой Джеймс никак не мог совладать с собой. «Ну, какие идеи? Чёрт, есть хочется…» — жаловался Сириус, рыская по ящикам в поисках еды; он сильно похудел на полгода из-за нестабильности нынешней жизни, однако был по-прежнему бодр и решителен. «Нам понравились несколько имён, — сказала Лили. — Энри, Роберт, Гарри…» Сириус остановился. «Гарри? — переспросил он. — Гарри Поттер? А что, отлично звучит». «Честно говоря, мне тоже больше всего нравится Гарри, так что у гениев мысли сходятся», — сообщил Джеймс, улыбнувшись. Лили подумала, что он всё-таки невыносимо беспечный. И невыносимо же прекрасный. Лили положила руку на живот; ей тоже безумно нравилось имя Гарри. И чтобы малышу и Джеймсу снились добрые сны, она тоже — обязательно — совладает с кошмарами.