Обретение свободы

— Николай. — у этого мужчины едкий, но до чёрта прекрасный голос. Он отдаёт хрипотцой, вероятнее всего из-за сигарет, за день может скурить целую пачку собрания. Он высок и худ как травинка, ощущает, как ветер желает заполучить тело и унести настолько далеко, насколько возможно. Однажды, вместе с улетающими листьями, уходящими надеждами, Фёдор действительно улетит, вот только душою.       Парень лежал в середине помещения на мокром, грязном и холодном до дрожи костей полу. Он был из кирпичей, камней и земли. Здесь воняет металлом, сыростью и чем-то протухшем. Стены такие же холодные, заросшие в лианах, мхе. В таком подвале можно было бы хорошо проводить время наедине, будучи свободным.       Его безумно красивые, длинные, белые волосы в грязи и засохшей крови, точно так же как и лицо с одеждой. На руках уже грязные бинты где видны алые пятна.       Однажды Николай нашёл острый предмет и в состоянии неконтролируемого страха и безумием попытался вскрыться.       Блондин сел в позу лотоса. На лице замечательная и яркая улыбка, как и подобает шуту. — Ты здесь как? — спрашивает и спускается по каменным и разрушенным ступенькам. Взгляд упал на две собачьи миски, что покоились неподалёку от лестницы. — Умница, всё съел. — довольно ухмыляется и смотрит на домашнюю зверушку. — Просто прекрасно! Крыша над головой, еда, вода, тепло. — враньё! Абсолютно явное враньё! С потолка постоянно капает вода, еда словно на хомяка, чисто чтобы не помер раньше времени. Вода грязная, словно из лужи, а ночами так холодно, что зубы трещат. Его научили радоваться тому, что есть, нельзя господину говорить, что не устраивает. Благодари господа, щенок. — Я рад. — подходит ближе и берет в руки цепь.       У Гоголя на шее до чёрта противный ошейник на цепи. Он сковывает, шумит, путается и не даёт дойти до лестницы. Когда-то свободную птицу поймали в клетку с шипами, а после накрыли её полотном, дабы скрыть красоту от грешного, людского взора. До жути раздражает! Никакой человек не имеет право держать взаперти чью-то жизнь!       Шут чувствует себя диковинным животным. Его используют для собственных потребностей в виде секса и чувства абсолютной власти. Разве не восхитительно, когда человек полностью тебе подчиняется?       В руки берут когда-то идеально сдельную косу, сейчас же она потрёпанная и омерзительная. Николай вздрагивает от этого действия. К нему слишком часто применяли силу, пусть Коля и не против любого действия господа, но слишком садист. — Жаль твои волосы, они были прекрасны. Знаешь, ты был необыкновенным экспонатом. — резко дёргает и отпускает, от чего шут сильно ударяется головой об пол. Нога "демона" опирается о торс, а в глазах отвращение, да такое, что оно впивается как иглы в кожу. — Я дам то, что ты так долго желал. Ты обретёшь свободу от рук господа! Разве не замечательно? — беспардонно садится на чужой пах и ёрзает. — Мне нравилось вдалбливаться в тебя так, что в глазах появлялись звёзды. Ты прекрасно стонал от боли и наслаждения... У меня даже запись есть. — довольно улыбается и достаёт маленький меч с тонким лезвием. — Николай, ты был обворожительной картиной в моей галерее и останешься. За это, я потрачу долгое время на исследование твоего тела, хочу в первый и последний раз побывать внутри и почувствовать твои внутренности.        Николай зашипел от боли после удара. Ладно бы на землю, но тут на кирпичный пол, повезло, что не острые камни. На лице широкая улыбка. Когда-то чистый взгляд полностью погряз во тьме, благодаря зависимости к своему мучителю. Стал нуждаться в сладких, но холодных прикосновений, во блаженном взгляде, цвета прекрасных фиолетовых лилий, чью непорочность осквернила кровь.       Из-за чёткого домогательства, шут нервно хватал воздух ртом, словно перекрыли дыхательные пути. Блондину тошно от самого себя. Он отвернулся, или точнее ему перекрыли цель. Свобода — это не только матушка смерть, но и независимость от других людей. Когда ты прогибаешься под кем-то, теряешь собственную дорогу интересуясь другой и вожделеешь от внимания своего садиста, это рабство. — Госп...ах..дин — испытывая слишком сильное наслаждение, молвит на вдохе. Достоевский расстегивает пуговицы на рубашке и оголяет очень худое тело. Учитывая питание, то понятно почему, однако он не настолько худ, чтобы терять сознание и с трудом передвигаться. — Игрушка на краю — тихо говорит и касается кожи. Мягкие подушечки пальцев ведут по нежной кожи, она слишком бледная, элегантно обтягивает рёбра и ключицы. Создаётся ощущение, что может в любой момент порваться из-за свойственной тонкости. Какое же это наслаждение коснуться произведение искусства. — До чего красивы будут порезы. — возносит острое лезвие над телом и под рёбрами, с левой стороны, начинает вырезать слово «Господ». Даже нажимать сильно не надо, оно прекрасно заточено. Линии выходят тонкими, аккуратными, а вскоре появляется алая кровь.       Николай шипит и зажмуривает глаза. Из-за медленного процесса каллиграфии, это наносит сильную боль. Фёдор же наслаждается этим процессом. Хочется исписать всё тело, видеть как поверх каждой линии появлялась вкусная, манящая бордовая жидкость. Хочется прильнуть губами и насладиться вкусом. "Демон" желает причинить такую боль, отчего шут будет кричать.       Закончив, лезвие переходит на сами рёбра, но уже с правой стороны. Давит сильнее, словно желает выцарапать на самих костях. В этот раз намного больнее, Николай не выдерживает и говорит матом. Чёртов сквернословец, как он смеет такое, произносит рядом с божеством, пока происходит очищение души? За все грехи, за пороки, что осмелились переступить. Душа должна быть полностью чистой.       Однако "демон" Фёдор снисходителен, позволяет произносить скверные слова из-за очаровательности жертвы. Извольте, господ очень добр.       На очередной букве лезвие касается ребра, отчего Гоголь истошно кричит. Создаётся впечатление, словно душа или же бесы выходят наружу. Крик достаточно оглушительный. Николай кусает губы до крови, вздёргивает руки к лицу и давит на глаза, цепляется ногтями к щёкам. Тело дёргается поэтому Фёдор, прекращает действия и рукой давит на горло блондина. — Николай, слова будут не опрятными, грязными и не разборчивыми, они станут омерзительными, а не восхитительными на твоём теле. Мы же этого не хотим? — в ответ молчание и господин продолжает вырезать слово. В конечном итоге выходит «Сатана» вдоль рёбер. — На одном был «Господ», а второе «Сатана». Первое не так болезненно. Иронично, не правда ли?       Он не выдерживает и проводит языком по слову, собирая выступающую кровь. До чего вкусно и необыкновенно! И да, он может себе позволить, как бы это не было порочно.       Достоевский проводит линии между ключицами и выходит крест. — Ты прекрасен.       Он любуется своей работой, видит как грудь вздымается в жадном желании взять как можно больше кислорода. Замечает ручьи крови и чувствует всю боль когда-то целой игрушки.       Жаль, что пришлось её доломать. Слишком много глубоких, неисправимых трещин. Как для ребенка, сломанная игрушка прекращает нравиться, отпадает желание с ней играться. У всего есть срок годности.       Завершающим словом в авторстве "демона", стали инициалы «ФД» в области сердца. Он доволен, улыбается и кажись эта улыбка сверкает в тёмных местах помещения. Она злобная, пугающая, от неё хочется скрыться. Ощущаешь, что за ней кроются плохие намерения и понимаешь, что она всё знает.       Николай дёргался, шипел, матерился, пытался вертеться. Боль от каждого слова слилась в единую и разрушает трезвый ум. Хочется наглотаться обезболивающим и неважно до какого состояния, хоть до передозировки! Плевать! Умрёт, так боль не будет чувствовать. Как он вообще мог попасть в столь худые, нежные, аккуратные руки... Купился внешностью, хорошим обращением к себе и словам, сладким как песнь, словно сирена*. Охомутала, заговорила и утащила в свою утопию. — Исполни мою последнюю волю, пожалуйста... — голос тихий и измученный, но звучало великолепно на фоне абсолютной тишины. Из трещин в стене опустились лучи солнца. Они падали в лужи и пускали по подвалу красивое освещение. Фёдору неожиданно стали слышны птичьи голоса.       Кажись они успокаивали чужую душу, что так рвалась на волю, но жаль, что от пульсирующей боли, Николай не услышит их последней песни. — Убей. Дай ощутить вновь ту свободу, что я утратил при встрече с тобой. — смотрит в глаза напротив, слабо улыбается, но настолько искренне, как никогда.       Достоевский понимает, что Гоголь был единственной интересной игрушкой. Он действительно разломал его личность, втоптал в грязь и заставил испытывать ночами невыносимую боль из-за этих действий. Блондин рыдал во тьме, ненавидел себя и господина, а утром забывал как страшный сон и играл дурочка. Единственный, кто утратил себя. Перестал понимать свои эмоции и желания, забыл каково бесконечно шутить и смеяться, есть сладости и пить горячий чай, но помнил свою мечту и перед смертью заявил о ней. — Хорошо, я исполню твою последнюю волю. — старается избежать взгляда, но замер на нём. Когда-то самый нежный цвет, что так и напоминал снежный сугроб в тени леса, стал грубее и темнее. Сейчас похож на сине-чёрный, дешёвый цвет гуаши. Забыли вымыть кисть от чёрной краски и отпустили в синюю. Видимо ранее он помогал видеть самое лучшее и радостное, его как раз не закрывали маской. А второй безобразный из-за шрама, был цвета глубокого океана, где плавала добыча для хищников. И в правду, тонешь в бездне не замечая как близок охотник. Сейчас он цвета голубых колокольчиков и утратил былую опасность. Ведать это было то, что он скрывал от всех внутри себя.       Вот только каким образом оттенок изменился? Похоже Гоголь понял, что всё внутреннее безобразие это его облик. Решил показывать уродство снаружи, а внутри хранить крупицы жизни, радости, надежды и цели. Запрятал ребёнка за рёбрами в самом сердце.       Фёдор держит меч за рукоятку и поднимает над концом креста. — люблю тебя. Спасибо... — с глаз скатываются слёзы, а сердце начало биться ещё сильнее. Ему безумно страшно умирать. Он всегда был готов к смерти, многократно это представлял и чувствовал ничего, но сейчас, когда ты действительно за пару секунд до гибели...       Резкий удар по грудной клетки и лёгкий, болезненный и до чёрта глубокий порез до живота. Пропуск удара сердца, кашель с кровью из-за чего приходится отвернуться и слава богу болевой шок. Он не будет чувствовать жгучую боль до самой кончины.       Фёдор поворачивает лицо клоуна к себе и целует. Очень жадно и властно, облизывает чужие губы, вновь ощущая металлический вкус и то, как душа покидает тело.       Отстраняясь, он видит большое количество крови, слабую, грустную, но наконец-то свободную улыбку и открытые глаза смотрящие наверх. Николай хочет, чтобы в глазах читался весь спектр эмоций.       Достоевский не считает секунды, а просто смотрит как грудная клетка перестаёт вздыматься, означая, что душа Николая Гоголя свободна.       Он продлил порез, сделал глубже и засунул внутрь руку. В голове повторялись последние слова мертвеца и внутри поселилось семя раздора с самим собой. Действительно ли, это нужно было делать так? Он именно этого хотел? Конечно этого! Поигрался с чужой жизнью и расстался! Совершает всё ради развлечения. Однако... Не успел ли он полюбить свою эстетическую жертву? Нет! Точно нет!       Не замечая свои действия, погружался в собственные вопросы ища на них ответ. Кисти рук и рукава полностью в чужой крови, он отрывал органы и вытаскивал их, мял в руках. Они ещё тёплые, разные на ощупь, структуру и цвет. Даже органы прекрасны внутри этого грёбаного клоуна.       Да что с ним такое?! Всегда был безразличен к трупам! Было абсолютно плевать на слова жертв, но никто не говорил перед смертью, что любят садиста. Все его ненавидели и презирали, и понятно почему! Кому понравится, когда над тобой измываются?! Правильно, никому кроме этого шута.       Хочется зайти ещё глубже. Срезает кожу с мясом над рёбрами открывая себе новый вид. Хочется раздробить и добраться до сердца, но нет желания так сильно уродовать картину. Он просто вырвет глаза, чтобы хоть что-то с ним осталось.