обійми

Родители Володи не были соулмейтами. В СССР наравне со многими вещами под строжайшим запретом была теория родственных душ. Шанс встретить человека, который видел бы мир в красках, среди всего населения огромной страны был меньше, чем прочесть секретные архивы НКВД. Теоретически возможно, ведь по теории вероятности шанс никогда не равен нулю, практически — едва ли. Везло только тем, кто со своей судьбой сталкивался случайно, нежданно. И они вынуждены были скрывать это на протяжении всей жизни, потому что придание общественности новой встретившейся пары соулмейтов ставило под сомнение пропаганду болезненности этой теории. Ведь природа не считалась с книжками, отожествляемыми с чем-то божественным, и человеческими предрассудками, а значит, родственными могли быть души людей не только разного пола. И не только одинаковой расы. А становиться объектами пристальной слежки КГБ мало кому хотелось. Володя сам был безнадежным романтиком — уж таковы издержки актерского ремесла, однако женился не на своем соулмейте, а на милой и надежной, абсолютно очаровательной, Лене. Так, как поступили его родители много десятилетий назад. Она — лучший друг и поддержка, опора и мать его детей. Но мерзкое чувство любопытства царапалось за ребрами, желая узнать, каково это, любить предначертанного судьбой человека. Атомы которого на самых первичных уровнях развития клетки тянутся к твоим. Работа в «95 квартале» позволяла в разных городах и даже странах среди серой в прямом смысле слова массы лиц искать то, которое зацепит. Потому что, Володя был уверен, своего человека можно почувствовать и без касания. Они шутили шутки, вызывая улыбки, в европейских странах, куда приезжали не только гастролировать, но и на отдых с семьями, смотрели на обезбашенно влюбленных мужчин и женщин, которых будто бы обрамляла светлая аура, когда они находились вместе. Держа Лену за руку, Володя им немного завидовал. Мечтал, чтобы его жена каким-то чудесным образом вдруг стала той самой. Подходящей по образцу ДНК. И всегда осаждал сам себя: она не заслужила. Их дети не заслужили такого безответственного отца, готового пожертвовать стабильностью, чтобы ощутить нечто, до сих пор не признанное официальной наукой. Многие ученые — особенно из стран бывшего Союза — упорно уверяли мир, что аура, безмерное счастье и любовь с первого вздоха рядом друг с другом — не больше, чем самовнушение. Массовое. Но пока они трудились во благо защиты традиционных ценностей, люди по всему миру любили. Так, как невозможно представить, пока недостающая часть пазла не станет на место. Все эти метания между протоптанной дорожкой, устоявшейся крепкой семьей и неизвестностью, обещавшей все богатства мира и ничего одновременно, травили его много лет. Хотя, казалось, что это останется там, в зеленой юности, когда они с друзьями бегали купаться летом на ставок, по пути пытаясь прикинуть, какая у них может быть пара. Говорили шепотом, боясь, что осудят. Но тех людей в его жизни давно не было, трава возле родного ставка была все той же буйной и свежей, но ждала уже совершенно других ребят, а надежда оставалась. Приклеившись жвачкой на кед, прошла с ним через всю осознанную жизнь. А потом случился 2018. Год, когда Украина требовала новых героев. Год, когда жизнь Владимира Зеленского — талантливого актера и комика — повернулась так, что разогнанным воздухом снесла все его прежние установки и ценности. Любимцу публики пришлось растоптать свое юмористическое амплуа и на осколках прошлого образа, привычного и родного, строить новый. Там, где больше не отшутишься. В большой политике. Ему предложили эту идею люди такого ранга, что Зеленский еще минут сорок после встречи сидел в пустом конференц-зале, хлестал воду и пытался отдышаться, оттягивая галстук. Он согласился. И с того времени все закрутилось настолько безумным потоком, что иногда ему приходилось сбегать от этого в туалет хотя бы на несколько мгновений, чтобы умыться холодной водой и осознать: все по-настоящему. Было ли страшно? Безумно. До сих пор. Хотелось, как на съемках, остановиться и закричать во все горло, картинно руками схватившись за волосы: «Все! Хватит! Стоп!» Однако такого варианта развития событий ни в одной из реальностей не существовало. К сожалению. Володя — Владимир — смутно помнил свое трогательное выступление на дебатах с Порошенко, на которые с замиранием сердца смотрела вся страна. Сопереживала ему и поддерживала. Такую сплоченность власти наблюдали впервые с две тысячи четырнадцатого года. План сработал. А страхи маленького человека, всего лишь лица новой эпохи, никого из вышестоящих не интересовали. У них давно не было собственных чувств, что уж говорить об эмпатии. Помнил он только, как спустившись со сцены, он ощутил крупную дрожь, спускающуюся от макушки до копчика, а пот, сколько бы он ни вытирал его со лба, тек ручьями. Рубашка, казалось, промокла до нитки. Хорошо, что сверху был прикрывающий все строгий пиджак. Тогда еще действующий президент пожал ему руку и, чуть притянув к себе, шепнул насмешливо: — Удачи. От этого напутствия пробрало такими мурашками, что Владимир дома, на коленях у жены, расплакался от нахлынувшего понимания, в какую трясину его затянуло. Выборы были выиграны заочно, понимали все. Инаугурация, первые заседания в Раде и слова о том, что он должен делать, смешались в один ком, который все пытался задушить. Лена смотрела на выцветающие глаза мужа, его усталые движения и кривую походку по вечерам после долгого сидения в кабинете в одиночестве, и могла только вздыхать. Помочь — никак. Все попытки пресекались на корню. Володя вернулся домой в без пяти три ночи, не сказав ни слова, прошел в свой кабинет, только перед его дверью ссутулив идеально прямую осанку. И в этом движении накопилась вся усталость страны, легшая на плечи вчерашнему актеру. Лена разглядывала болящими от желания спать глазами кружку с остатками кофе и едва сдерживала сухие рыдания: слезы были выплаканы, когда Володя поломано улыбнулся и сказал: «я попробую» после выборов, отвечая на ее истеричный вопрос: «ты справишься?» Эта кружка, мебель, фото на стенах — крупицы той жизни, которой больше никогда у них не будет. И она берегла их в сердце, питаясь воспоминаниями, связанными с ними. Она сидит так, не моргая, пока за спиной что-то не щелкает. Глянув назад, Лена понимает, что ей, скорее всего, послышалось: все на своих местах. Значит, знак. Она поднялась из-за стола, едва скрипнув ножками стула по кафелю, поджала пальцы ног в шерстяных носках от тянущего от пола холода. Расстояние от кухни до кабинета Володи показалось вечностью. Лена так не нервничала, наверное, даже когда поняла, что он ей нравится. А так не чужие люди…но сердце заходилось бешеным ритмом. Чтобы не передумать, она гул внутри перебила тремя короткими стуками костяшек о дубовую дверь. На мгновенье мир утратил все звуки разом. Никто не отозвался, поэтому она дернула ручку и вошла в комнату. В то, что открылось ее взору, поверить было невозможно. Особенно когда ты любящая жена и верный соратник. Володя, ее драгоценный Володя, сидел за столом, откинув голову на спинку мягкого кожаного кресла, а перед ним, как в дурацких гангстерских фильмах Голливуда, аккуратно была выложена дорожка белого порошка. Удержать в себе испуганный вскрик, тут же остановленный собственной ладонью: дети спали на этом же этаже, не удалось. Володя медленно поднял голову, расфокусированным взглядом обдавая Лену, словно ушатом ледяной воды. Слезы, которых, казалось, уже не было, наполнили светлые глаза. — Володь, — шепнула она, едва отняв ладонь ото рта. — Что? — устало и зло выдохнул он, потирая нос. — Что ты творишь… — был даже не вопрос, а ужас и отчаяние, наполнившие каждую клеточку тела, в которых еще некоторое время назад таилась надежда на лучшее. Сейчас, в этот момент, она разбилась, как хрустальная ваза. Глупое, примитивное сравнение, но Лена с детства в такие моменты проводила визуальные ассоциации в голове. Сознание рисовало именно эту картину: замедленное падение изумительно красивой и хрупкой вазы под тревожную музыку. — Ничего. Выйди. — Я, — Лена запнулась, — зачем? — Блять, Лена! — шикнул на нее Володя, стукнув по столу. Не использованная дорожка потеряла свой вид, превратившись в маленькую бесформенную кляксу. Словно кто-то рассыпал немного муки, пока готовил. — Не строй из себя дуру. Ты прекрасно понимаешь, что я делаю и зачем. — Не понимаю, — мотнула головой женщина. Владимир встал, толчком отодвинув кресло, которое неслышно стукнулось о подоконник прямо за спиной того. — Не понимаешь? — вкрадчиво начал Зеленский. — Что именно? Что я заложник ситуации? Что от меня ничего не зависит? Или, возможно, не понимаешь, что, как только я выполню свою роль на этой огромной сцене, — он широко развел руками, — меня уберут? Что из этого я должен объяснить тебе детальнее, Лена?! Его голос повысился, переходя от шепота почти к срывающемуся крику. — Бога ради, — шепнула Лена, — не кричи. Ты разбудишь людей. — Да, — кивнул Володя, — дети. Извини. Женщина вытерла мокрые щеки, кивнув. Конечно, извинит. Имея юридическое образование, которое, хоть и перекликалось с политическим в некоторых стезях, все равно не являлось аналогичным, Володя лишь отдаленно понимал, чего от него требуют министры и советники. Составлять предвыборную кампанию с красивыми речами, как и полагается зарабатывающим языком людям, оказалось легче, чем выполнять данные обещания и разруливать запущенную экономическую ситуацию. Давили отовсюду — начиная с депутатов и заканчивая его советником. Говорили вроде вещи правильные, но вопрос заключался в том, как их исполнять. Одна только проверка и так называемая чистка среди региональных депутатов высасывала всю энергию, потому что, хоть они все и были проверены заранее командой, выгонять людей с насиженных мест довольно утомительно. Особенно когда они зубами готовы прогрызть путь к власти. Только за первые полгода у руля Зеленский получил столько исков в Национальный суд и анонимных угроз, что уже не обращал на них внимания. Потом после очередной встречи подпалили его личное авто. — Жэк, — едва сдерживая злые слезы, выдохнул Зеленский в трубку другу, как только уселся в бронированный автомобиль, — это пиздец. Женя Кошевой на том конце провода помялся. — Володь…что такое? — наконец сообразил он. — Меня чуть не подожгли, — совсем не весело усмехнулся Владимир, — я вышел из офиса, а моя блядская машина пылает. Огнем, Жэк, настоящим. — Володя… — протянул Женя, — хочешь, едь ко мне? На дачу. Я тут сам. — Не знаю. Наверное, мне нужно домой, рассказать Ленке, — он устало потер лоб, зажмурившись. — У меня есть кое-что для расслабления. А потом сразу к Ленке. М? Владимир посмотрел в окно, где мелькал сумрачный Киев. Возможно, идея имеет место быть… — Ладно. Жди. И, открыв затворку, едва слышно уточнил новый адрес места назначения для водителя. Тот взглянул на него через зеркало и спустя пару мгновений кивнул. Женя радушно встретил его на улице с уже открытыми автоматическими воротами. В шортах с пальмами, белой майке, шлепках и с маленьким пультиком в руке. — Не хватает только соломенной шляпы, — улыбнулся Владимир, вылезя из машины. — Да ты в форме, старичок, — друг подошел ближе и крепко, до метафорического хруста костей, обнял его, похлопывая по спине. Зеленский грустно мотнул головой и носом вжался в плечо Кошевого. Эта дружба не раз вытаскивала его из ямы. Но в такой глубокой он не был еще ни разу. — Милости прошу, — оторвавшись, сказал Женя, рукой указывая на деревянную беседку посреди двора. Володя улыбнулся. Как в старые добрые. Водитель, получив невербальную отмашку, зашуршал шинами по гравию. Ворота с легким шумом механизма закрылись. Дышать стало легче, словно эти ворота были занавесом — машиной времени, возвращающей в беззаботность. Где Владимир Зеленский — простой Володя, актер и юморист, а не президент. Не обреченный. Женя подтолкнул его к столу, и он снял пиджак, а подумав, сорвал еще и галстук, расстегнув первые четыре пуговицы помявшейся за день рубашки. Июльский вечер жадно облизал открывшуюся кожу в тот же миг, и Владимир закатил глаза, откидывая чемоданчик на аккуратно постриженную траву. Женя уже нерасторопно бежал из летней кухни с двумя стаканами, зажатыми между пальцев одной руки, и с фруктовой тарелкой в другой. — Когда успел? — удивленно. — У меня планировался романтик, — игриво ответил он, — с самим собой. Но я вовсе не против твоей компании. — Хороший способ расслабиться, — усмехнулся Зеленский, потирая руки. — Ооо, это не главное, — заговорщицки шепнул Женя, деланно оглянувшись по сторонам и поставив принесенное на стол, — есть кое-что еще. И полез в карман шорт. — О боже, — Володя прикрыл ладонью глаза, — скажи, что это не то, о чем я думаю. — Нууу, — протянул Кошевой, — открой глазки и узнаешь. Перед ним, в руках у Жени вместо стаканов и фруктов, находился маленький зип-пакетик, в которых Лена брала с собой специи, если они ехали отдыхать туда, где придется готовить самим. — Ты же знаешь, что я завязал, — тихо сказал Владимир, — давно. Популярность, признание и баснословные по тем реалиям деньги кружили голову хуже наркотиков, но они все равно присутствовали в жизни звезд. Зеленский не стал исключением. Однако вспоминать ту историю не хотелось. Она таилась на подкорке его головного мозга, выцветшая, словно покрытая пылью. И этого было достаточно. — Как знаешь, — пожал плечами друг, — но когда такая ситуация, оно как бы и не грех. Взглянув на лицо Жени, на пакетик и снова на Женю, Володя понял, что сопротивляться воспоминаниям о том, как быстро кокаин лишает всех забот, он не мог. — По одной. — Тут пятьдесят миллиграмм, не переживай. Зеленский опасливо кивнул. Следующую минуту он наблюдал, как Женя ювелирно выкладывал две тоненькие дорожки на столе без единой трещинки с помощью картонки, находившейся в пакетике. Он не помнил, как склонялся над столом, как вдыхал ту дрянь в себя и как она жгла слизистую. Помнил, что мир закружился блестящим водоворотом, и на какой-то жалкий миг ему даже показались цвета. Не тональности серого, белого и черного. Настоящие цвета. Почти три года прошли в вечных недосыпах, натянутых улыбках и лишь иногда искренних эмоциях — на праздниках, во время которых народ становился одним человеком, синхронным и собранным духом. Мурашки пробирали до костей. В декабре двадцать первого года — очередного «сложного, но следующий будет лучше» — нападение России с каждым днем черным силуэтом все больше выходило из густого, как холодное молоко, тумана. Дозы становились больше, и руки тряслись все сильнее: делегации из ЕС нескончаемым потоком посещали Украину, улыбались на камеру и обещали, что все под контролем, но Зеленский никогда не был дураком. За него, за них, за всю страну уже решили большие дяди. Разорвать, разодрать, уничтожить. Тошнота стала его верным спутником, голова не переставала болеть, хотя Владимир пачками глотал обезболивающие, и вечное чувство удушья. Словно стальная хватка прямо на адамовом яблоке. Новый год, январские праздники пролетели снежным вихрем, оставив Володю, как заблудившегося одинокого ребенка, посреди вечных сугробов на растерзание неизвестности. Январь был суров и длился, по ощущениям, вечность. Жить в страхе, что вот-вот прогремят первые взрывы — невыносимо. В начале февраля они с президентом Франции — Эммануэлем Макроном — договорились о встрече сразу после визита того в Москву. Речь должна пойти о новых гарантиях безопасности, которые, наконец, устроили бы всех. В ночь на восьмое февраля Зеленскому заснуть так и не удалось: мысли о предстоящем дне и о содержании переговоров Путина и Макрона. Не давала покоя и мысль, что они разговаривали шесть часов. Неужели…? Владимир крутился на кровати, то раскрываясь, то вновь укутываясь по самый нос. Благо Лена спала крепко под другим одеялом, а кровать была достаточно большой, чтобы он не задевал жену. Когда первые рассветные лучи тусклого солнца коснулись постельного белья, Зеленский со вздохом поднялся, потирая не сомкнувшиеся ни на миг глаза, и прошел на кухню. Кофе. И побольше. Часы показывали половину шестого, чайник закипел. — Уже встал? — послышался голос Лены, и Владимир обернулся, улыбаясь заспанной женщине. — Мг, — кивнул он и сделал глоток горячего эспрессо, — сегодня встреча с Макроном. — Костюм поглажен, — она махнула рукой в сторону гардеробной и зашаркала тапочками по направлению к ванной. Телефон пиликнул сообщением: «доброе утро. Буду через 15 минут, Владимир Александрович». Зеленский, оставив недопитый кофе, направился собираться. Надеясь, что в офисе ему помогут скрыть синяки под глазами. Им сообщили о том, что Эммануэль Макрон прибыл в аэропорт Киева в девять тридцать девять. Еще полтора часа Владимиру и всей его команде довелось сидеть на иголках, пока сам Зеленский повторял темы, которые должен был поднять на встрече. Черный автомобиль с тонированными стеклами въехал на территорию офиса президента, и Владимир вновь ощутил, как галстук на его шее сжимается туже. Словно он уже не болтался на груди безжизненным аксессуаром, а весь был одним организмом — с сильным хвостом и тонким языком, шипение которого отдавалось шумом в ушах. Когда мужчина, довольно статный, с приглаженными, но волнистыми от природы волосами и улыбающимися глазами, кроме которых все скрывала плотная маска, вышел из задней двери, Зеленский почувствовал покалывание в области затылка, изнутри. Пока он пытался проморгаться так, чтобы камеры вокруг не особо на этом фокусировались, ему уже протянули ладонь. Широкую, в мелких морщинках и с едва напряженными венами. — Ravi de vous rencontrer, monsieur Zelensky! — дружелюбно, открыто. Владимир не понял дословного значения, но устремил взгляд на Эммануэля и, улыбнувшись, коснулся его руки в приветствии. Реальность, как в «Матрице», сжалась до яркой точки и спряталась в зрачках. Резкая боль пронзила виски шпагами, на миг все нейронные соединения мозга оказались под напряжением в несколько тысяч ват. К головной боли подключилась та, что была похожа на ожог глаз. Владимир не успел их даже закрыть перед тем, как все закончилось. Он задышал чаще, будто только что вынырнул из-под толстого слоя воды. При виде Эммануэля пришло осознание, что тот выглядит таким же сбитым с толку, ошарашенным и напуганным. Только теперь было заметно, что его костюм не строго черный, а темно-синий. А добрые глаза Макрона — не просто светло-серые, а голубые. Голубые, блять. Их рукопожатие наверняка затянулось, поэтому они синхронно опустили руки, кивнув друг другу. — Пройдемте, — Зеленский пропустил Эммануэля в здание. Туда, где не было камер. Лишних людей. Чужие каблуки оглушительно громко стучали по мраморному полу, пока их обладатель следовал за секретарем, которая вела их к залу, где пройдут переговоры. Слишком быстро за спиной Владимира захлопнулась дверь, которую он по инерции закрыл на ключ, оставляя его один на один с его родственной душой. Времени принять и обдумать все происходящее Вселенная не давала. Что ж. — Je t'ai attendu si longtemps, — выдохнул Макрон, снимая маску. Наушник в ухе со встроенным переводчиком механически произнес: «я ждал тебя так долго». Зеленский кивнул. Он тоже. — N'es-tu pas content? — встревоженно спросил Эммануэль, окидывая его взглядом сверху-вниз и наверняка примечая согнутые в локтях руки и крепко сжатые в замок ладони. — Не рад ли я? — переспросил Зеленский, тут же понимая, что собственная маска мешает говорить. Он нервно сдернул ее с лица и, наплевав на все правила этикета, засунул в карман брюк, отчего пиджак немного задрался. — Рад, конечно. Владимир заметил столик с двумя дополнительными графинами воды и, чтобы пока не вторгаться в личное пространство Эммануэля, подходя к столу, за которым тот сидел, направился туда. Вспотевшие ладони потряхивало, однако ему все равно удалось из стеклянного графина налить в стакан воды, не пролив. — Просто это было, — вновь начал Зеленский, улавливая напряжение и неловкость, повисшие в воздухе, — неожиданно. Я…у нас раньше эта теория, теория родственных душ, — он глотнул прохладной воды, — была под запретом. Поэтому я хотел верить, но до конца этого делать просто не мог. Владимир пожал плечами и отставил стакан. Макрон несколько секунд продолжал смотреть на него, сведя брови к переносице, а потом встал со своего места и сократил расстояние между ними до полутора метров. Давая выбор: отступить или подойти. — Je comprends, — кивнул он. «Я понимаю». Это ощущалось как поглаживание по голове. Как лето после школы. Как соленый бриз. Как тот вечер у Жени на даче. Как зависимость и свобода одновременно. Желание почувствовать, как тонкие, крепкие пальцы Эммануэля перебирают его волосы, захлестнуло Владимира с головой. — Tu sais que je suis marié, — с толикой грусти произнес Макрон, отводя взгляд и прокручивая обручальное кольцо на пальце. Зеленский усмехнулся и показал свою правую руку, на которой тускло блестело тонкое золото. — У вас есть дети? — спросил он. Макрон отрицательно кивнул. — У меня двое, — мысли о детях навеивали радость, вызывали не вынужденную улыбку, — мальчик и девочка. — Quels sont leurs noms? — Кирилл и Александра. — K’yr’yl et Alexandr’ya, — повторил Эммануэль, тоже улыбаясь. — Да, — ласково подтвердил Владимир, до конца не понимая, кому адресовал нежность: воспоминаниям о детях или своему соулмейту, — думаю, нам стоит приступить к переговорам? Мой народ не поймет, если мы все время будем болтать о наших жизнях. Зеленский рукой указал на стол. — J'aimerais que vous m'indiquiez une table dans un contexte différent, — подмигнул Эммануэль и прошел к своему месту. «Хотел бы я, чтобы ты указал мне на стол в другом контексте». Кровь прилила к ушам. Он бы не отказался. Следующие два часа прошли куда более напряженно, потому что это больше не была светская беседа двух людей, нашедших друг в друга родственную душу. Все же они были политиками. Эммануэль деликатно и завуалированно намекал на усиленное вооружение России, однако на вопрос о том, будет ли война, прямого ответа не дал. Ком тошноты застрял в горле, и Зеленский весь разговор то и дело, что пил. Хотелось, конечно, чего-то покрепче воды. Под конец встречи Макрон второй раз коснулся его ладони, поглаживая тыльную часть кончиками пальцев. — Tout ira bien, — шепнул он. Владимир улыбнулся и тихо напел: «і все буде до-о-обре, для кожного з на-а-ас», растягивая гласные. — Agréable. Qu'est-ce que c'est ça? — Спасибо, — улыбнулся Зеленский, — это песня украинской группы. — Tu dois l'allumer pour moi! — Как-нибудь обязательно включу. Эммануэль взял лист бумаги со стола и ручку, лежащую рядом, чтобы что-то написать и вручить Владимиру. — J'ai serai ici toute la nuit. Attendra, — произнес он, напоследок обхватив ладони Владимира своими. Теплыми и будто родными. На листике Зеленский мельком увидел название отеля и номер гостевой комнаты. У Эммануэля тут целая ночь. И он будет ждать. По телефонному звонку в комнату зашла секретарь. Официально попрощавшись при ней, президенты пожали руки, и женщина на чистом французском попросила Макрона следовать за ней. Бумажная волокита продержала Владимира на работе до поздней ночи. Усложняло ситуацию и то, что его мысли были забиты обретенной родной душой, а глаза то и дело с нудных текстов соскакивали на незначительные детали, пытаясь насытиться цветами. Фонари горели через один, когда Зеленский вышел на февральский ночной мороз, а вокруг стояла звенящая тишина. Он, кажется, не раздумывал ни секунды прежде, чем сесть в машину и назвать ожидающему водителю адрес. С бумажки. Лене пришло короткое уведомление: «Работа. Извини. Когда буду, не знаю» Чувство стыда щипалось где-то глубоко под кожей, но желание коснуться того человека еще раз, много раз, полностью затуманивало разум, глуша собою все противившиеся ему начинания. Отель, в котором поселился Макрон, был полностью под контролем охранников — словно из фильмов: в черных костюмах и с рациями — из консульства Франции. Машину Владимира Зеленского на территорию не пустили, поэтому ему пришлось выйти, показать свои документы и заверить, что Эммануэль Макрон назначил ему встречу. Перекинувшись парой фраз на французском, охранники кивнули и пропустили его. На ресепшене девушка-администратор, привыкшая к клиентам президентского ранга, а потому нисколько не удивившаяся, вежливо уточнила, к кому он. — Одну секунду, нужно уточнить у господина Макрона, — улыбнулась она и тут же добавила, — таковы правила, извините. Зеленский поднял руки на уровень груди. — Все нормально, я понимаю, — ответил он усталой улыбкой. После подтверждения по телефону девушка, судя по бейджику — Ирина, указала в сторону лифтов. — Пожалуйста, проходите. Вам на пятый этаж, из лифта налево. Владимир кивнул. На этаже сердце забилось, как ненормальное, стремясь сбежать через глотку. Собственные шаги набатом отбивали в голове, и чем ближе подходил он к номеру 541, тем сильнее хотел вернуться в лифт, выйти из отеля, сесть в машину и уехать домой. Чтоб в теплую кровать, к надежной Лене под бок. Но тогда как же интерес, который не давал ему жить все эти годы? Романтика и магия родственных душ? Неужели сейчас, имея возможность ощутить это на себе, он откажется, не решившись сделать последний шаг? Нет. Конечно нет. Владимир прибавил шагу и пару секунд спустя оказался у двери, на которой витиевато были выбиты три цифры. 5 4 1. — Соберись, — строго шепнул он сам себе и одернул пиджак, смахивая невидимые пылинки. Ритм биения сердца подстроился под три стука в дверь с интервалом в несколько десятых секунд. — Qu'est-ce? — послышался глубокий голос, явно не принадлежащий Эммануэлю. — Владимир, — и чуть погодя, — Зеленский. Владимир Зеленский. Дверь открылась. На пороге стоял такой же охранник, как на улице: шкаф 2:2 в черном костюме и бежевым наушником в ухе. За его спиной показался сам Эммануэль в отельном махровом халате. — С'est mon collègue. Зеленский про себя подумал, что вряд ли люди ждут своих коллег в халатах, и уголки его губ чуть приподнялись. Охранник, не поворачиваясь к Эммануэлю, кивнул, еще раз хмуро оглядел Владимира, словно он был не президентом страны, на территории которой они находятся, а каким-нибудь бродягой, случайно попавшим в королевские покои. — Pouvez-vous nous laisser? — вновь подал голос Макрон, потуже завязывая пояс халата. Кожа груди приоткрылась на несколько секунд, и, честно, Владимир никогда не находил волосы на чьей-то груди сексуальным зрелищем. До этого момента. Точечное возбуждение искрами пробежало по его телу, щекоча кончики пальцев и стягивая узел внизу живота. — Mais je dois… — начал было охранник, повернув голову на три четверти к Эммануэлю. — Je fais entièrement confiance à cette personne. Tu peux être libre, — спокойно ответил тот и скрылся из поля зрения Зеленского вглубь номера. Охранник без лишних слов отошел с прохода, и, стоило Владимиру сделать один шаг, он услышал, как дверь за его спиной закрылась с тихим щелчком. Удивительно, как такой махине удавалось быть незаметным. Комната для президентского в прямом смысле люкса оказалась даже скучной. Огромная кровать с белоснежными, чуть примятыми простынями — интересно, тот охранник находился прямо здесь, когда Эммануэль в одном халатике (или вообще без него) нежился в кровати? — широкий дубовый стол с темно-зеленым кожаным креслом и кофейный столик тоже из дерева с двумя светлыми креслами по бокам. — Champagne? — полушепотом спросил Эммануэль, взглядом указывая на покрытую влагой бутылку в его руках. Ведерко со льдом стояло прямо на рабочем столе. — Пожалуй, — пожал плечами Зеленский. Шампанское, отельный номер, халат. Звучит как одна из самых клишированных подводок к постельной сцене. — Oh, talk at least in English, I’m really bad at Russian, — Макрон умоляюще заломил брови, смотря на Владимира. Тот усмехнулся. — Ты плох в русском? Правда? Эммануэль закатил глаза, но на лице его играла улыбка. — Тоді я можу перейти на українську, — шутливо предложил Зеленский, наконец расслабляясь. Однако он все еще не знал, правильно ли поступает, — як тобі ідея? — That’s Ukrainian, right? — Эммануэль открыл бутылку с характерным хлопком, и полупрозрачная дымка потянулась от горлышка. Владимир кивнул, глядя, как мужчина разливает шампанское по бокалам. Те были не похожи на стандартные из «Эпицентра» или чего-то вроде этого. Во-первых, они были из хрусталя. Витиеватые узоры делали их практически не прозрачными, с утонченными ножками и широкими, изогнутыми краями. — Like, I can almost without any doubt say where it’s Ukrainian and where it’s Russian, — начал Макрон, ловким движением подхватывая бокалы со стола и передавая один Владимиру, — but what about understanding… — он сделал небольшой глоток, не прерывая зрительного контакта, — that’s a no. Он улыбнулся будто бы виновато и пожал плечами. — Can I kiss you? — спросил Владимир. Смотреть на укрытые белой тканью плечи, вьющиеся мягкие волосы и нежную улыбку, знать, что это — твое, родное, но не иметь возможности прикоснуться: руками, губами, языком — невыносимо. — Si rapide? — поднял брови Эммануэль, однако глаза его будто озарились светом. Он тоже хотел. — В душе не ебу, что ты сказал, если честно, — пробормотал Владимир и в три шага приблизился к мужчине. Тот от неожиданности дернулся, проливая на них обоих шампанское. Зеленский посмотрел вниз, где его рубашка, не скрытая полами пиджака, впитала в себя вместе с каплями алкоголя и его терпкий запах. Он дернулся вперед и, взяв в ладони лицо напротив, сначала едва ощутимо коснулся чужих губ своими. Долго сдерживать себя уже не было сил, поэтому поцелуй быстро перешел в более страстный, чувственный. Словно они желали этого всю жизнь. Хотя почему словно? Целовать своего соулмейта было не похоже ни на что. Самые яркие оргазмы с Леной, эйфория после концертов и холодок в коленках от наркотиков — все это не шло ни в какое сравнение с тем, насколько хорошо ощущался поцелуй с Эммануэлем. С его родственной душой. Частичкой пазла, которая подошла идеально, и, наконец, Владимир ощущал себя цельным.

***

Сказка растворилась, стоило свету из окна упасть на их постель. Владимир прикрыл глаза, прогоняя тяжелые мысли, и повернулся к Макрону. Тот указательным пальцем огладил линию его челюсти, вызывая стаю мурашек. — Tu ressembles à un chaton, — нежно шепнул он, губами прикасаясь к колючей от легкой щетины коже. — О, говори на английском. Мне и так полночи казалось, что ты заклинания читаешь, а не сексом со мной занимаешься, — встрепенулся Зеленский, открывая глаза и чуть щурясь. — I thought French is lovely enough to sound romantic even if you don’t understand it, — усмехнулся Эммануэль, подпирая рукой голову. — Of course it is, — Владимир запустил ладонь в кудрявые, спутанные, чуть влажные волосы, — just joking. Телефон, забытый во внутреннем кармане пиджака, разразился будильником. Зеленский тяжело упал на подушки. — Т’ьебе порьа забирац’а? — расстроенно спросил Эммануэль, укладываясь на сгиб локтя. — У тебя милый акцент, — Владимир чмокнул его в вытянутую шею, — да, пора. Работа не ждет. И встал с кровати, поднимая скомканные трусы с пола. — Magnifique в’ид, — протянул Макрон, смеясь и утыкаясь носом в собственную руку. Зеленский глянул на него, вспоминая ее удивительную нежность (кремами наверняка пользуется) и едва уловимый запах, еще пару часов назад ощущавшийся на языке. — Сенк ю, — с намеренно грубым акцентом ответил он, придумывая, как будет объяснять Лене, почему его рубашка и брюки помятые. Словно их сбрасывали с себя в порыве…мм страсти? Спал на диване в офисе? Отлично. — Ми исчо увидим’сья? — Эммануэль встал с кровати, когда Владимир завязывал на шее галстук напротив зеркала. Подошел к нему, сбрасывая его пальцы с ткани и перехватывая галстук своими, чтобы завязать его куда более аккуратно, чем получалось у Владимира. — Думаю, да, — благодарно поцеловал в краешек губ. — Толко думаес? — Знаю. Поцелуй — полноценный — получился нежный и сладкий. И не от приторного вина, выпитого ночью, а оттого, что они подходили друг другу на всех уровнях. Как кусочки пазла. И-де-аль-но. Владимир подумал, что даже если это не похоже на французский завтрак, который представляешь, когда узнаешь, что твой соулмейт — француз, у их утра было нечто большее. Обещание и надежда. Вера. До войны оставалось пятнадцать дней.