Красивая ложь

      Все меняется, в зависимости от стекла, через которое смотришь на мир.       Первая ночь — самая тяжелая, без всяких сомнений. Когда его бросили в эту треклятую камеру, когда засовы с грохотом закрылись, только тогда он понял, что все это правда. Прошлая жизнь улетучилась в мгновение ока. Впереди долгая холодная ночь в аду, и ему ничего не остаётся, кроме как всё время об этом думать.       Когда небо обросло, в конечном счете, решетками, мир стал локализован, притеснен и предсказуем.       Прорва мрака, наполняющая тюремное пространство, постепенно становилась родной, и быстро привыкающие к отсутствию освещения глаза позволяли Эрену созерцать обшарпанные, покрытые едкой цвелью и мхом стены. Ощущение, будто в груди сверлят огромную дыру, вырезают жизненно важные органы, оставляя глубокие раны, края которых потом долго пульсируют и кровоточат. Руки посинели от холода. Свернувшись калачиком, Эрен обхватил колени руками, казалось, словно только так его не разорвёт от зябкости.       Но он, по всей вероятности, не боится перспективы провести всю свою жизнь в тюрьме. Парень был рожден в заточении, где абсолютно никто не может свободно выражать свое мировоззрение.       Эрен уже потерял счет дням, проведенным в заключении, в этой всеми забытой мерзкой дыре. Это место будто срывает маску с человека. Здесь он не может скрывать свою сущность, не может притвориться «крутым». Он либо является таковым, либо нет.

***

      — Встань.       Немного приподняв голову с земли, Эрен бросил взыскательный взгляд на капрала, будто спрашивая того, какого он, мол, черта в такую рань явился.       — Пусть я никогда не видел тебя победителем, но и сдавшимся после поражения тоже, — голос Леви стал вымученно нетёсаным, высокие нотки в тоне указывали скорее на сочувствие, нежели измывательства, — ты жалок.       — Странный этот мир, мы небось смотрим на одно и то же, но видим полностью противоположное. Человечество на грани вымирания. Удел массы — быть покорными, питать иллюзии и страхи, которые им вселяет правительство, — холод истязал, обжигал пальцы, засим просто пытался усыпить, принести ложное тепло и спокойствие, унести сознание в бесконечную реку забвения. Казалось, Эрен наслаждался этой мерзлотой, словно она бежала по его венам. — Я ни о чём не жалею, хотя бы потому, что это бессмысленно, мы не в силах изменить прошлое, либо будущее.       — Как сильно на тебя ни дави, за какие замки ни сажай, ничто в этом мире не в силах сломить волю чудовища.       — Думаешь, я монстр? Я такой же человек, как и ты, — подобные ему не способны неустанно жить в уединении, даже он испытывает потребность раскрыть кому-нибудь свою истинную сущность.       Человечеству словно совершенно не хотелось признавать то, что чудовищ, с безумными улыбками, инстинктивно охотящихся лишь на людей, порождало общество.       — Не дай мне докатиться до сожалений о несбывшемся, ладно? — Леви откинул облако аспидовых волос с его лица и прижал к щеке большую ладонь, в которой спокойно поместилась бы вся физия Эрена, от подбородка до лба. От этого прикосновения по его коже словно пробежал электрический заряд. Пульс отдавался биением в висках. Несмотря на холод, от прикосновений парню становилось тепло.       Пальцы его скользнули ниже, ниже, оставляя за собой горячую, сладостную горесть. Аккерман зажег его, как пламя, свет и жар.       — Хотелось бы мне иметь пульт от жизни, чтобы отмотать всё назад.       — Сожаление — эмоция глупая и бесполезная, не находишь?       Говорят, что глубочайшая жестокость идет от глубочайшей нежности. Они оба разыгрывали из себя крутых циников, независимых одиночек, которым никто не нужен, и, чтобы не выбиваться из образа, не позволяли себе проявлять нежность друг к другу — самую обыкновенную нежность, в которой оба так отчаянно нуждались. И всякий раз, пересекаясь взглядами друг с другом, сердца переполнялись уветливостью.

***

      Последнее, что Эрен от него услышал, — беспощадное, ошеломляющее, словно раскрытая бездна, слово «прощай».       Парень сурово подводил итоги своей жизни, начиная понимать, как сильно любил в действительности тех людей, которых больше всего ненавидел.       Рванув следом к решетке, Эрен схватил того за запястье, заставляя остановиться. Сейчас он не хотел ничего другого, как прикасаться к нему и чувствовать, как смешиваются их дыхания.       Губы слегка покалывало от прикосновения к его мягким устам. В темноте будто распускались прекрасные цветы, кружащиеся, словно снежинки, и подобно колибри в его окаменелом сердце трепещут крылышками в такт. Парень растворялся, исчезал, на сей раз это было приятное чувство — словно он парит, словно совершенно свободен.       Такими они были в тот вечер. Восхищенными и счастливыми. Но во всем чувствовалось бесконечно нежное, щемящее дыхание предстоящей разлуки, отчего этот вечер казался еще более изысканным и неповторимым.       Далее парень ощутил холенный, ломкий звон рвущейся серебристой паутины и понял: это финиш. Прощание закончилось, теперь их совершенно ничто не связывает. Даже их воспоминания друг о друге отныне надежно спрятаны в потаенную шкатулку, на крышке которой выжжена надпись: «Больше не имеет значения».       Прощание наступает раньше осознания своих чувств, но нельзя не мечтать снова увидеть того, о ком ты никогда не забудешь.       В реальном мире нет хэппи-эндов. Здесь приходится принимать жизнь такой, какая она есть, и сражаться как проклятый, чтобы сохранить её.       Есть истории любви, которые длятся всего мгновение. Они похожи на комету, которая проносится в небе, но их след остается в твоем сердце навсегда. Никто и ничто не может заставить тебя забыть. Ты хранишь в потаенных уголках своей души поцелуи любимого и его страстные признания. Да, вы не вместе, но тепло осталось и память о кратком счастье.       Не каждое прощание означает, что наступит новая встреча, но они будут надеяться, что когда-то судьба вновь сведет их вместе. Ведь некоторые истории любви все же имеют счастливый конец.