Забудь

— …Забудь. Я сжимаю пальцы на руле. «Забудь»? Он вообще понимает, о чем просит? Еще раз кошусь на распухшую челюсть, красные отпечатки на шее. Он отворачивается, языком воровато стреляет по разбитой губе. Неоновая реклама на высотке сменяется. Выливает на него разноцветные пятна, выкрашивает светлые пряди, расширяет зрачки, умещая в них одно слово: «Арена». Ненавижу, ненавижу, ненавижу.  — Я убью его. Я убью Вепря. Он кладёт ладонь на рукав моего пальто. Журавлиные пальцы. Мозоли, пластыри вокруг костяшек, черный облупленный лак. — Не надо, Эфи. Поедем домой.  Я никогда не умел ему сопротивляться. 

***

В его мастерской ярко, Джек вообще любит солнце. Лучи струятся, отражаются от хромированных деталей, пластика под цвет кожи, мигающих экранов. Под потолком причудливыми рыбами в океане света колышутся запасные части: ноги, руки, парики. Золотистая пыль кружится и оседает на полках. Здесь так много всего, что даже ей тесно. Невозможно пройти, не запнувшись, и только он знает выход из лабиринта. Связки проводов, ящики с инструментами, канистры краски, пятна машинного масла — здесь у всего есть свой запах, жизнь, пространство. Я дважды порывался навести порядок, и дважды меня выставляли: «Руки занять нечем? Вернешься, когда подрочишь».  Так что теперь я просто стою, прислонившись к двери, держу две кружки синтекофе и смотрю, как он суетится, то и дело убирая со лба выбеленную челку.  Он так задумчив, что ничего не слышит. На рабочем столе — андроид. Кожа светлая, оболочка класса «А». В наших трущобах такой не место, наверное, с дефектами. Или с истекшим сроком. Или с пиратской перекупки. Он хлопочет, подключает провода, хмурится, явно недоволен. Значит, работы много. Не то чтобы он не любит работать — не любит, когда машинам больно. «Доктор Дроид», так его прозвали. Механик Всея Трущобы. — О, ты тут, — наконец-то заметил. — Мм, ты чертов спаситель, — это про кофе. Делает глоток. Еще, еще. Щеки розовеют. — Что там? — киваю на стол. Он кривит губы. — Разъебали. Мне отсюда не видно, это метафора или она в самом деле секс-игрушка.  — Надолго? — До вечера провожусь. Подождешь? — Конечно, — хоть вечность.  У окна подушки и открытые книги. Мягко, сонно, много букв и рисунков. Я люблю это место.  — Ани заглянула, принесла коричный пирог. Последний кусок остался, съешь. Я не голодный, но он глядит с улыбкой — а я не умею ему сопротивляться.  Успеваю доесть пирог, когда из коридора доносятся шаги. Не «цок-цок» легконогой Ани, не «шлеп-шлеп» торопливого клиента, а тяжеловесное «бррум-бррум», такое злое, что у меня спаивается позвоночник.  Дверь открывается с ноги, на пороге двое. Пацан по большей части человек, а у женщины-охранника биомеханические руки и плохо вмонтированное лицо, вдоль висков видны стыки и потрескавшаяся от натяжения кожа. У обоих на куртках знаки «Арены»: голова вепря, с клыками, волосатой шкурой и дырявым рылом. Вот, значит, откуда андроид. Боевая модель. Сразу не скажешь. — Готово, нет? — пацан пинает вставшую на пути коробку. — Вепрь ждет, полуфинал в среду. Джек поднимает голову от работы. Смотрит ровно, но пальцы вокруг отвертки белеют. — Вот в среду и будет готово. Пацан нависает. — Вепрь ждет, ты глухой? На это я поднимаюсь.  — А ты глухой? Он сказал, в среду. — Оружия у меня нет, но моих габаритов хватает: я с пятнадцати лет таскаю с «Арены» железные трупы, с двумя метрами роста мог бы сам сойти за боевую модель, только шрамы и выдают человечность. — А если еще раз что-то здесь пнешь, — киваю на коробку, — останешься без ноги, понял? — разворачиваю знаком «взрывоопасно». Внутри коробки — блоки С-4, который Джек использует для краш-теста новых моделей. Без детонатора пластид не рванет, но такой идиот поверит. Женщина достает электрическую дубинку, но пацан делает жест не вмешиваться. Глядя на меня с опаской, отступает. Кидает на пороге: — В среду, — и «бррум-бррум» по коридору.  Джек снова склоняется над проводами. — Уроды. Я соглашаюсь.  Заглядываю андроиду под челку: там тонкий длинный нос и ямочки на щеках.  — Жаль ее, — я видел, как ломаются красивые лица в финале боя. Он молчит. Сжимает губы и снова включает приборы. — До среды успеешь? — мне просто надо знать, к чему готовиться. — Успею. Вечером он особенно нежен. Не раздеваясь, жмется длинными ногами, шепчет в шею, по-птичьи обнимает. В эти мгновения он самый хрупкий, я боюсь сжать руки. С таким ломким сердцем, разве ему место в трущобах? Представляю его на бархатном диване в роскошном черном костюме, какие видел на зрителях в вип-зоне «Арены»: светлые волосы на шелке, белые манжеты вокруг запястий, тонкие кольца. Хотя… нет. Лучше он такой, в прожженном комбинезоне, вытянутой футболке, с босыми ногами и облупленным лаком. Я жду, когда он заснет, и целую между бровей, разглаживаю морщину. Она возникает каждый вторник, когда он готовит нового андроида к драке. А себя — к побоям. «Мой робот не всегда побеждает, Эфи. Неважно, не говори об этом больше». Я не говорю. Но я молчу. О да, я много молчу об этом. Я ненавижу «Арену», но я ей благодарен. Уборщик механических отходов и главный механик — где бы я еще его встретил? Не оттолкнули даже шрамы, он только мягко проследил пальцем. «Почему не исправляешь?» — «Служил в девятнадцатом, мне важно помнить. Хочешь, уберу?» — «Нет. Мне теперь тоже важно».  Он создаёт жизнь, а я прибираю отходы. Мы начало и конец. Мы неразделимы.

***

Вечером в среду свет «Арены» виден даже с парковки. Я сжимаю руль, жмурюсь от блеска рекламы.  — Я пойду с тобой, пожалуйста, Джек. Давай я пойду с тобой, я ему не позволю… — Не надо, Эфи. Он целует меня, крепко. Гладит шею холодной ладонью. А потом тяжело смотрит в глаза.  — Начало команды. — И еще: — Боевой режим.  Клик — в голове пусто. Глухо стреляют искусственные нейроны. Журавлиные пальцы на рукаве. — Пойдем, Эфи. Пора. Я не умею ему сопротивляться.

***

Коридор. Лестница. Неоновый свет. Комната. Я ее знаю.  Я в боевом костюме, в перчатках, в шлеме. Свет, еще больше света. Крики, визги, аплодисменты.  Я поднимаю голову, мечусь взглядом. В вип-ложе — человек в маске вепря, с клыками, волосатой шкурой и дырявым рылом. От его вида в груди кипяток. Хочу убить. Ненавижу.  Вдох-выдох. Сверху кричат о начале битвы, о ставках. Слова пролетают мимо. В ушах один голос. «Победи их, Эфи». Голос, которому я не могу сопротивляться. Сирена — а дальше просто.  Центральный процессор вспыхивает боевым режимом. Реакторная установка ревет в груди, насос качает кровь, адреналин по венам. Зрительные сенсоры на пределе. Расчет траектории. Усилие гидравлического пресса. Догнать, повалить, ударить. Противник слабее, бой недолгий. Я уклоняюсь, поднимаюсь, я не чувствую боли. Я бью снова и снова. Ломаю экзоскелет, крушу конечности, наконец выдираю искрящиеся провода из шеи. Вытряхиваю голову из шлема. Перед последним ударом вижу тонкий длинный нос и ямочку на щеке. Под моим кулаком они скрежещут. Вокруг кричат. Люди шумят в ладони. Мне поднимают руку. Человек в маске вепря кивает. Кажется, все кончилось. Коридор, лестницы, неоновый свет. Комната. Я ее знаю.  Сажусь на диван и жду. Под пальцами — бархат. Шум голосов, шаги, дверь скрипит. От девушки пахнет корицей. — …а я говорила, это поддавки. Люди не любят, когда так просто. На финал нужно кого-то сильнее. Человек за ней снимает маску вепря. На нем черный костюм, белые манжеты вокруг запястий, тонкие кольца. У него голос, которому я не умею сопротивляться. — Я не буду им рисковать, Ани. — Глупость. Ты создал его для «Арены», он твой лучший дизайн. Наша золотая жила… — Он гораздо больше. Ты же видела, как быстро он учится. Он… он сам придумал откуда у него эти шрамы, я говорил? Он заботится, он жалеет, любит. Он становится человеком… — Ты даешь ему слишком много свободы. Однажды он додумается до плохого, и ты пожалеешь. Ты его не контролируешь. — Ну и прекрасно. — Нет, Джеки, это слишком рискованно. Послушайся меня, сверни расширенную программу… — Нет уж. С ним я могу хоть ненадолго забыть об «Арене». — Забыть? Ты ее создал… — И я ее ненавижу! Я был жадной мразью, создал эту мясорубку. Знаешь, каково с этим жить? Он мой единственный шанс сделать что-то хорошее. Помочь кому-то, пожить другой жизнью.  — Господи, только не говори, что ты хочешь все бросить… — А почему нет? Кто угодно может сидеть под маской. — А строить машины? Джеки, тебе не дадут уйти, здесь такие деньги. Тебя найдут, даже если ты закопаешься в свои трущобы! Игрушку твою утилизируют, а тебя прикуют в мастерской до конца жизни. Джеки! Тишина. — Джеки… — Хватит, Ани. Тебя наняли считать доходы и уходить от налогов, а не лезть в мои дела. Обиженное «цок-цок» и хлопок двери. Тишина. Он садится рядом. Берет за руку и прижимается лбом. Искусственные нейроны вспыхивают, посылая сигналы по коже. — Прости, Эфи, прости, прости меня. Еще один бой, последний, я обещаю. А потом я сотру боевую программу. Ани права, меня не отпустят, но ты будешь свободен. — Он шепчет, обнимает. — Я так виноват, я сволочь… Если бы ты знал правду… простил бы? Вряд ли… Я заслужил только злость, твою обиду, ты имеешь на них право. Давай же… Крепко целует, смотрит сквозь слезы. — Ударь меня. Я никогда не умел ему сопротивляться.

***

Журавлиная ладонь ложится на запястье.  — С «начала команды» и до этих слов… Забудь. Я сжимаю пальцы на руле. Кошусь на новый синяк на скуле, разбитые губы. В груди клокочет. — Я убью его. Я убью Вепря. — Не надо, — у него усталый голос. — Поедем домой, Эфи. Я слушаюсь. Я еду. Но внутри я улыбаюсь. Три блока С-4 установлены в вип-ложе «Арены» и поставлены на таймер на среду. Уборщику это было несложно.  Финал сезона закончится фейерверком.  Мы начало и конец, Джеки. Мы будем свободны.