Мираж

— Х-хакон? — с хрипотцой спрашивает Эйден, робко дотрагиваясь кончиками пальцев к щеке старшего, и его невесомое касание вмиг отгоняет сцепившую веки дремоту и навалившееся свинцом на грудь временное спокойствие, обращая его в сбито-тревожную пульсацию под рёбрами. — Да, малыш? — протяжно зевает Хакон и бережно смахивает от его лица отросшие и чуть влажноватые волосы. — Почитай мне, — просит пилигрим, вяло притираясь вспотевшим лбом к его плечу. Из маленького окошка под потолком льются лучи заходящего солнца, расписывая стены карамельно-лиловыми пятнами, и смешиваются с едкой синевой стоящей в углу УФ-лампы. Вслед за ними заползает и вечерняя прохлада, перекидывая своё эфемерное тело через узкий металлический подоконник, колко царапает коготками меж острых лопаток и заставляет прятать телесную уязвимость в спальные мешки и ворох тонких одеял. Снаружи, за толщей кирпича и крепкими дверями, ранняя весна безжалостно сдирает талую снежную шкуру с продрогшей земли, обнажает растрескавшийся в крошку асфальт и нагоняет в города-призраки своих шальных ветров, что рыщут меж осиротевших высоток, выискивая затаившихся на чердаках выживших. Весна приносит уставшим от холодов людям шум неспокойных морских волн, вколачивает в ноздри аромат первых ростков травы и пропитанную едкой химией свежесть, заполняет сжатые лёгкие кислородом, а разум неистовой жаждой жизни, неизменно просыпающейся вместе с оттепелью. Хакон откидывает край спальника в сторону и, привстав на матрасе, уже привычно ощупывает ладонями ножные ледышки Эйдена. В последние дни парнишка постоянно мёрзнет, и старший — с его непрекращающейся термоядерной реакцией, бушующей в душе и под кожей, — старается отдать ему как можно больше ценного тепла и прогреть собой до костей и кончиков нервов, вцеловывая и вжимая объятиями в тело всю свою безграничную заботу. Через тонкую ткань носков Хакон ладонями растирает ступни пилигрима, а после укрывает их прохудившимся шерстяным пледом. Подкладывает под лопатки Эйдена плоскую от старости диванную подушечку и пододвигается ближе к нему, опираясь спиной о стену позади себя. — Удобно? — Вполне, — утвердительно кивает парнишка, и старший одной рукой ласково выглаживает его предплечье, чувствуя выпирающие под кожей синеватые ручейки вен, а второй вытаскивает из неизменно жёлтого рюкзака потрёпанную книгу. — На каком моменте мы остановились? — Хакон принимается с тихим шуршанием перебирать ломкие выцветшие страницы. На обожжённой обложке и затёртом временем корешке уже и не различишь надписей, но он помнит едва ли не каждую строчку, словно те беспрестанно маячат у него перед глазами и отпечатываются ровностью букв прямо на зрачках. — Это неважно, — поведя плечом, произносит Эйден и дышит горячечным теплом ему в яремную впадинку. — Мы всё там же… да? — Конечно, мы в домике у океана, малыш. Забыл, что ли? Закрой глаза, — старший цепляет заклеенными пластырем костяшками по виску парнишки, утирая сбегающую вниз капельку пота. — Слышишь, как вдалеке волны шумят и даже в комнате пахнет солью так, что щиплет язык? Скоро с тобой будем готовить доски для сёрфинга. — Вода ещё наверняка холодная, — недовольно ворчит пилигрим, утыкаясь носом ему в ключицу. — Меня подогреет один только видок твоей сочной задницы в обтягивающих плавках, — насмешливо тянет Хакон и со щекоткой заползает ему пальцами под резинку спортивных брюк, потирая подвздошную косточку и намеренно цепляя жёсткие волосы в паху. — Или без плавок. Я бы с удовольствием поглазел на тебя, такого мокрого, знаешь, со всеми этими солёными брызгами на загорелом теле, поблёскивающими под знойными лучами. Нравится купаться голышом, малыш? Какая-то из моих жён… — Иди к чертям со всеми своими жёнами сразу, — брыкается язвительной ответкой пилигрим, но наглую руку не убирает, а лишь прижимается поближе к разогретому боку старшего и исподлобья бросает на его лицо диковатый взгляд. — Я бы завалил тебя прямо на песке. — Заткнись. — Трахал бы и целовал, пока ты сам не попросишь остановиться. — Старый извращенец, читай уже. — Глава двадцать первая, мелкая же ты зануда, — беззлобно фыркает Хакон и оставляет на его взлохмаченной макушке поцелуй. — «Здравствуй, — сказал он». «Здравствуй, — вежливо ответил Маленький принц и оглянулся, но никого не увидел». — С выражением, — усмехается пилигрим, наблюдая, как забавно щурит свои тёмные, медово-карие глаза старший, и вокруг них заплетаются кружевом тонкие морщинки — резко, словно трещины расходятся по стеклу от удара, — а меж густых бровей пролегает глубокая складка и расселиной тянется вверх по лбу. — У нас ведь правило. Прикрой веки, — наигранно строго приказывает Хакон и продолжает: — «Поиграй со мной, — попросил Маленький принц. — Мне так грустно…» Единое правило и долгая партия, где нет ни выигрышных ходов, ни вариаций; нет ярких кубиков-многогранников, перекатывающихся по столу, и за мастера — болезнь, пожирающая тело и рассудок заживо. Их домик у океана — мираж и фальш, придуманная Хаконом, чтобы успокоить воспалённый мозг Эйдена; искусная иллюзия, за которой скрывается серый бетонный подвал на окраине позабытого всеми богами городка: облагороженный Хаконом до состояния уютной полутёмной норки, где он может укрыть парнишку от всего мира — и весь мир от химеры внутри него. — «Не могу я с тобой играть, — сказал Лис. — Я не приручён». Загоревшая, зацелованная карамельным солнцем кожа Эйдена — стоит шире распахнуть глаза — сползает выдуманной змеиной шкуркой, рассыпающейся седым прахом в мозолистых пальцах. Пилигрим обращается: неизбежно, с каждым новым днём всё чаще и внезапнее, — и не спасают ультрафиолетовые лампы и оставшиеся в запасе ингибиторы; а мольбы и просьбы разбиваются о болезненную бледность и запутанную вязь сереющих под кожей сосудов, в момент приступа расползающихся пугающей вздутой чернотой по лицу и шее. — «Ты нездешний, — заметил Лис. — Что ты здесь ищешь?» Хакон с покорностью ожидает момента, когда сознание парнишки угаснет, как дрожащий огонёк от дуновения сквозняка, и на его место взойдёт зверь, не разбирающий, кто перед ним; извечно голодный, жаждущий человеческой плоти и желающий до судорог, до жжения в натянутых верёвках-мышцах вкусить чужой страх и вылизать шершавым языком кровь и жизнь, струёй бьющей из разодранного горла. — «Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков». Эйден умоляет старшего бежать, нестись прочь от него не оборачиваясь и как можно дальше: пока ещё возможно, пока он не сошёл окончательно с ума. Смотрит своими глубокими серыми глазами и молчит так, что пробирает до дрожи, рвёт внутренности и сжимает сердце в тиски, но Хакон каждый раз отводит взгляд и только крепче обматывает парнишку цепями по рукам и ногам — лишь бы не вырвался. И всё равно, что однажды металл предательски не выдержит, как не выстоят и двери их маленького убежища, и тогда наружу выберется уже не Эйден, а лишь его измученная-исхудавшая телесная оболочка, забитая под завязку смертельным вирусом и кипящей ненавистью. — «И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен». Хакон не соглашается — впервые в жизни. Раньше он всегда уходил — трусливый лжец. Катился прочь к чёрту в сопровождении истошных женских визгов, царапавших ржавым ножом барабанные перепонки, бьющейся о кухонный пол белоснежной посуды и порванных фотокарточек, откуда лучисто лживо улыбались всё ещё родные друг другу чужаки. Выметался прочь, затравленно пряча глаза и нарочно не замечая сбегающей по щеке одинокой слезы, раздирающей душу на мелкие клочки и выворачивающей желудок в мерзкую тошноту, жжение в области солнечного сплетения и желание вскрыть себе грудину и трясущимися пальцами выскрести оттуда всю грязь и дрянь, копившуюся там годами. В панике и отчаянии рвал по ненадёжным крышам, стирая подошвы, сбивая до крови колени, локти и плечи, испепеляя лёгкие отсутствием кислорода, а внутренний мотор неизбежной утратой, ядовитыми цветами распускающейся в предсердиях и клапанах. Сбегал незаметно, выписываясь из жизни без предупреждения, как самый неблагодарный пациент из больницы, и оставаясь в памяти лишь россыпью улыбок, липких касаний на талии и между ног. Ускользал стрелой по ветру и убийственной недомолвкой, запрятанной меж строчек прощальной записки. — «Скучная у меня жизнь. Я охочусь за курами, а люди охотятся за мною». — Как две трети Вилледора за одним пройдохой, — хмыкает Эйден и разочарованно прибавляет: — Страница расплылась внизу. — Я помню эту книгу едва ли не наизусть, малыш, — Хакон ведёт подушечкой пальца по волнистому краешку листа и с шорохом переворачивает его. — С твоей-то памятью, старик? — ухмыляется Эйден. — Я хорошо сохранился. Особенно если дело касается постели. Слушай дальше, мелкий, — старший бесяче тычет пальцем во впалую щеку парнишки, и тот недовольно урчит, натягивая край одеяла до самых ушей. — Твои шаги по крышам я смогу различать среди тысяч других… Первая жена Хакона была подобна ангелу: с гладкими белокурыми волосами, изящной линией плеч, обманчивым лицом святой Мадонны и глазами последней бляди из подворотни. Она любила красные розы в лаконичных букетах, переслащенный кофе, жёсткий секс и скандалить по утрам, а он любил вколачиваться в неё до сиплых стонов и хрипов из сорванного горла, наматывать светлые локоны на кулак и скользить пальцами под кружево её чулок. И он недолго, но был счастлив с ней и их поверхностной телесной связью, приносящей лишь удовольствие и забытие, а потом сбежал — потому что ёбаные признания в любви до усрачки пугали его ненужной привязанностью и будущим чувством потери. Выжигали на подкорке твёрдую уверенность, что это неизбежно, и что не делай — всё напрасно, и ей — белокурой бестии с позабытым именем, — станет рано или поздно с ним скучно. — …у тебя каштановые волосы и глаза серые, как бездонное северное море. — Обманщик, нет там такого. Нужно было выбрать другую главу. — Тебя не учили не перебивать старших, Эйден? — Хакон с хлопком закрывает книгу, сжимая пальцы на обложке, и, чуть приподняв голову парнишки за подбородок, ловит скорым поцелуем его сухие горячие губы. — И как чудесно будет, когда ты меня приручишь. Шумные морские волны станут напоминать о тебе. И я полюблю пыльные вихри, гуляющие меж поросших травой крыш… Вторая стекала спокойствием и теплотой ему на грудь, просачиваясь между рёбер тонкими пальцами нежности и ковыряясь удушающей заботой под диафрагмой. Она притиралась к нему ласковостью интонаций, чутко выглаживала до шелковистости и блеска шипы и шероховатости его характера и хотела от него ребёнка. Хакон в ответ желал целовать её в округлый живот и услышать наконец-то детский плач; увидеть своего маленького человека в колыбели, стоящей в углу их спальни — он сам её собирал, неумело и под добрые насмешки; просыпаться по ночам и потом весь день клевать носом за рулём, пугая клиентов блуждающей по лицу счастливой улыбкой. — Лис молчал и долго смотрел на принца. И знаешь, что он сказал, Эйден? Пожалуйста, приручи меня, малыш! Ебучий доктор в слепяще-белом халате удручающе качал головой и щедро сочился страдальческой кривизной губ, а Хакон, стоя у двери палаты, лишь ощутил, как в ту же секунду затрещал внутренний стержень, раскрошился на острые осколки и белесый порошок, втертый в дёсна и забитый в ноздри, разошёлся синтетикой по венам и артериям и следом травянисто-горьким дымом осел на языке. Он запивал боль и наркоту алкоголем и солёными слезами своей жены, трахнул её сучку-сестру на их общей постели, а после выжег напрочь всё живое, запинал подошвами, зарезал, разодрал и закопал изуродованный смердящий труп на заднем дворике своей никчёмной лживой душонки — чтобы спустя годы сказать с натянутым безразличием: «Того спасти не удалось, а о других я не знаю. Кому захочется, чтобы его дети жили в таком мире?» И припечатать фирменной ухмылкой, размазать по пузырящейся вязким гноем незримой старой ране равнодушие, как отдающую спиртом и травой мазь. — Маленький принц спросил у него: что нужно делать? — Хакон театрально приподнял брови, поглядывая на Эйдена. — И что? — Запастись терпением. Это ответ и тебе, малыш, и ему. — Это животное невероятно умно. Третью Хакон встретил после эпидемии: быстро, внезапно, жарко меж телами и больно за рёбрами, потому что не успел и не удержал хрупкое и ломкое в стёртых о карнизы ладонях. Вновь соврал, чёртов подонок, обещая беречь как зеницу ока, но ничего не сделал, когда заражённые рвали её стройное тело на куски, пожирая заживо. И он, заливаясь в одиночестве до отравления и давая волю паразитирующим белёсыми сальными червями мыслям, лишь думал: зачем ему ноги, если те вечно опаздывают? Зачем самонадеянно тянуться к следующей или — после Падения Хакон стал намного свободнее в своих и без того развязных взглядах, — следующему? Чтобы неизменно остаться одному, любить каждую и каждого до безумия; кого-то годы — столь непокорно и необъяснимо для самого себя, а кого-то — непродолжительно быстро, упиваясь близостью: физической и легкомысленной, в тёмных ночлёжках и на чердаках. — Лис попросил принца приходить всегда в один и тот же час. Обряды, знаешь ли. Садиться вот там, поодаль, на плоский от времени матрас под навесом. И молчать. — И ни одной дерьмовой шутки ниже пояса? — Только шаловливые и чрезвычайно ловкие пальцы, малыш, — Хакон целует его в уголок рта и гладит костяшками колючую щеку. Зарывается ладонью в изредчавшие волосы, с наслаждением ощущая их тонкую мягкость, массирует затылок и мажет губами по скуле. Обхватывает рукой за талию, чувствуя нездорово проступающие под кожей рёбра, ловит загнанное дыхание и слухом считывает ускорившееся до предела сердцебиение. Выцеловывает шею, прямо по истерично дёргающейся сонной артерии, ворует пульс и смешивает его со своим, и Эйден — нехорошо горячий, влажный и вздрагивающий в объятиях — подаётся вперёд, тянется к нему, обвивая ногами, трётся промежностью жадно и с голодным возбуждением. Изгибается до хруста в позвоночнике и рычания, нервно перебирает пальцами и бряцает ненавистными цепями на запястьях и щиколотках. — Так Маленький принц приручил Лиса, — выдыхает ему в ключицы Хакон и ведёт языком зигзаги по тонкой косточке. Глубоко и долго целует в излюбленные губы — пока не перестаёт хватать дыхания, — и чувствует противный металлический привкус во рту. — И вот… настал час прощания… — Хакон, — обрывает его Эйден, а его сиплый голос рассыпается битым стеклом по бетонному полу. — Я буду плакать о тебе, — старший сжимает его крепко, будто пытается поглотить, слиться всем телом и впитать каждую каплю страдания, — так сказал Лис. — Глупое животное, — нервно шипит пилигрим, ёрзая и шурша под одеялами. — Ты глупый, старик. — Недавно ты был иного мнения, малыш. Он сам этого хотел. Принадлежать кому-то, и пусть будет плохо и душно… Я хотел. — Сраный идиот, Хак-к-кон. Иди, уже пора, — глухо выстанывает Эйден, резко вздрагивая и хрустя всеми суставами, а после с силой отталкивает его от себя. — Мы в ответе за тех, кого приручили, мой маленький принц, — произносит тот и вскакивает на ноги, в спешке подбирая с пола свои вещи и подхватывая жёлтый рюкзак. — П-пообещай, — произносит пилигрим, прежде чем старший уберётся в хлипкую безопасность. — Обещай, — рычит парнишка через сжатые зубы, роняя на матрас вязкую кровавую слюну и вкладывая в одно слово всю свою неугасаемую надежду на то, что глупец хоть в этот раз одумается, не упустит шанс, заперев стальную дверь, спрятаться подальше от будущего чудовища, принявшего человеческий облик. — Об-бещай. Хакон больше не желает трусливо сбегать. И его сломанные рёбра, треснувшие, как сухие древесные веточки, под пальцами обратившегося Эйдена, перебитая берцовая кость, срастающаяся с мучительной медлительностью под переплетениями ноющих мышц, новые шрамы, багровыми бороздами тянущиеся по коже, следы зубов на предплечьях и синева, удавкой обвившая шею — до садистского приятная и желанная боль; и он бы выдержал иглы под ногтями, вмешал в личную пытку ещё больше физического и осязаемого, только бы обрубить притяжение к умирающему мальчишке и потушить внутренний квазар. Потому что Хакон по уши влип в нечто более глубокое, нежели симпатия и привязанность, ширнулся герычем по чувствам — и подсел безгранично и бессильно. Влюбился до беспамятства в затихающий ветер. Но поломанные кости не понимают ни намёков, ни причинно-следственной связи — лишь упрямо исцеляются, незримо под кожей, а сам Хакон не желает слезать с наркоты и всё делит бездонную серость глаз на ровные дорожки. — Пообещай, — умоляет парнишка со взглядом, рассекающим на лоскуты не плоть — саму душу; выедающим кишки нестерпимым жаром и вены едкой химией, — и Хакон обещает. С раскалённым сердцем и нежной речью; целуя во вспотевший лоб Эйдена, царапающего ему ногтями грудь, уверяет, что никогда не бросит их ставшую общей мечту, оселится в уютном домике у лазурных приветливых волн со скачущими на них белёсыми барашками, проживёт счастливую жизнь и — блядский обманщик — искреннее врёт. Уже знает, что его желанный личный океан: сейчас запертый в бетонной сырой коробке, плещущийся под выжигающими лучами боли и будущей неизбежной потери; с резкими трещинами ровно по экватору стальных радужкек — его же и погубит. И Хакон готов захлебнуться его водами.