Говоришь, что я тот самый, но твои действия говорят иное

— Я пойду своей дорогой. — Слова произнесены, а это означало, что никто из них теперь не мог отступить. Казалось, что время застыло. Не для Инупи, не для Коко, а для самого мира. Этот холодный, даже ледяной ветерок, казалось, застрял в месте, которое не хотело отпускать, атмосфера была настолько плотной, что не пропускала ничего. Атмосфера, пропитанная напряжением, болью и воспоминаниями. Некоторые из них были из детства, а некоторые — более новые. Постоянно оживленная раньше улица теперь была совершенно пуста, не считая их двоих — их слов, обещаний и несбывшихся романтизированных ожиданий, которые, как они знали, разрушат, если продолжить их хранить. И это время уже пришло. Время перестать вести себя как дети, время отказаться от несбыточных мечтаний, время двигаться дальше. Так почему же они так сильно держались за это? Прикосновение теплой руки было обжигающим. Оно обжигало перчатку, одежду и кожу Инупи. На долю секунды ему захотелось поднять руки в защитном жесте, сделать вид, будто они ничего не говорили, и снова пойти куда-нибудь вместе. Но то, что причиняло невыносимую боль, все еще было рядом — осознание ситуации. И Инуи и Коко осознавали — они оба знали, насколько все пагубно. Они понимали это лучше, чем кто-либо другой, ведь они были единственными, кто смог продержаться в это ужасное время, и, боже, как это было утомительно. Их отношения не были построены на доверии, общении или даже любви, как бы сильно они оба не пытались это отрицать. Возможно, всему этому просто не суждено было случиться с самого начала, и они просто крепко держались за что-то невозможное, за то, что вызывало душевную боль даже при мысли об этом, за то, что было создано из-за вины, горя и сложных детских чувств. Они просто использовали друг друга для достижения своих собственных целей, и теоретически это было неправильно и обидно. Но по какой-то причине они оба держались за это, пытаясь изменить себя, а не свою порочную дружбу. Или роман. Неважно, как они называли то, что их связывало. В глубине души Инуи признавал тот факт, что Хаджиме остался с ним только из-за его сходства с Акане. Может быть, ему не стоило продолжать травмировать своего друга, пытаясь заменить им девушку. Может быть, ему следовало помочь Инуи, когда произошла трагедия — отвести к психотерапевту или поговорить с ним самому. Может быть, Сейшу не суждено было стать тем, кого спас Коко. — Я больше не могу тебя поддерживать… — Эти слова эхом отдавались в голове. «Пожалуйста, ничего больше не говори» — Инупи хотел прокричать свои мысли, пока они не станут достаточно ясными. Он просто молчал, слушая, что хочет сказать ему лучший друг. Они оба смотрели на беспорядочные точки вдалеке, избегая взгляда друг друга. — Так что не сбивайся с верного пути, ладно? — сказал Коко с характерным выражением, которое Инуи слишком хорошо знал. Сейшу сжал кулаки, мысли метались в его голове. Он ненавидел каждую секунду этого общения — в основном, потому что он терял еще одного близкого человека, и частично, потому что знал, что принял правильное решение. В тот момент Инуи презирал все вокруг — атмосферу, слова Коконуя, его тон, всего его самого. Он ненавидел каждый миг, когда Хаджиме упоминал Акане, каждый миг, когда ему казалось, что его друг сравнивает его с сестрой, каждый миг, когда Коко смотрел на Инуи холодными глазами и каждый миг, когда он дышал. Все это было настолько неизбежно и казалось, специально было направлено на Сейшу, что он не мог выносить присутствия Коко, но в то же время он чувствовал рядом с ним такую любовь, такое понимание и заботу, что забывал об окружающем мире. Это беспокоило Инуи — возможно, потому, что то что заставило его остаться, никогда не предназначалось ему. Инупи отрастил волосы. Довольно давно, вскоре после того случая. Случая, который так отчаянно удерживал их вместе. Он отпустил светлые пряди почти до плеч, и они раздражающе задевали шею, когда он шел. Волосы, какие были у Акане. В нем были черты, которые он полностью презирал. Ожог на левом глазу — глубокий шрам, который, казалось, напоминал ему о травмирующем опыте каждый день, когда он просыпался. Вначале он чувствовал, что это причиняет ему боль глубоко внутри, но когда физическая боль, наконец, прекратилась, еще худшая душевная усталость овладевала им. Иногда до такой степени, что Инуи просто хотел соскрести с себя эту рану, чтобы она полностью исчезла вместе с половиной его лица или причинить самому себе такую агонию, чтобы он не мог ни о чем думать. Ощутить такую телесную пытку, чтобы ему захотелось заползти поглубже в собственную кожу, чтобы спастись от боли, спастись от самого себя. Еще одна вещь, которую он ненавидел, — это темно-изумрудные глаза, которые оценивали каждое его движение, мысль и, по сути, все вокруг. Они выглядели такими холодными, отстраненными, недружелюбными. И совсем не похожими на глаза его сестры. Каждый раз, когда он думал о них, ему вспоминалось то время, когда Коконой впервые поцеловал его. Когда он почувствовал прикосновение мягких губ к своим и когда его глаза Коко закрыл своей рукой. Инуи знал, почему. — Видимо, прощай, — с напускной уверенностью заявил Хаджиме, и Инуи увдел грусть, затаившуюся в глазах друга. Думал ли он о том же? Жалел ли он о принятом решении? Хотел ли он броситься в объятия Сейшу? Наверное, нет, ведь их ссора полностью изменила его мнение о себе. Он больше не воспринимался как Акане. Все эти годы Инуи надеялся именно на это. Чтобы его наконец-то воспринимали как человека, отдельного от умершей родственницы. Но по какой-то причине он совсем не был счастлив. Он не знал, как реагировать. Должен ли он попросить остаться, или даже рассматривать этот вариант будет эгоистичным поступком? Прикосновения, которые они разделяли, дыхание, которое сливалось в одно при каждом поцелуе, и жжение на коже Инуи. Все это было похоже на смерть, это заставляло Сейшу медленно терять себя и впадать в отчаяние. Но мысль о том, что Хаджиме уезжает, казалась еще хуже. Кем бы он был без Коко? Что ему оставалось делать? Конечно, жить самостоятельной жизнью, но как он это сделает? Светлые волосы, которые со временем стали слишком длинными, ограничивали обзор и закрывали безэмоциональные глаза. По крайней мере, они казались бесстрастными, спокойными или даже невозмутимыми, но как бы банально это ни звучало, его чувства были слишком хаотичны для его собственного блага. — Да, — ответил он, отводя взгляд. В данный момент он старался ни о чем не думать. Изолировать себя от мира, бороться с собственным любопытством. Притвориться, будто Коконоя Хаджиме сейчас не существует. Но как бы далеко он ни находился, Инуи все равно слышал его мягкие шаги. Конечно, было больно, и, черт возьми, так больно, что внутренности Инуи горели. Но он не плакал. Он не плакал, не рыдал, не ныл и не выплескивал свой гнев, разрушая то, мимо чего проходил, хотя ему казалось, что он имеет на это полное право. Все просто затихло, и Сейшу это не нравилось. Мог бы пойти дождь, в небе могла бы ударить молния, пробив облака, бледно-голубое небо и поля. Однако этого не происходило. Только холодный воздух, сопровождаемый звуками багровых листьев, сминающихся под его тяжелыми шагами. И он не хотел признавать этого, но он был сломлен. Ему было больно и ничто вокруг совершенно не понимало его горечь, чтобы суметь посочувствовать. Он хотел обернуться и посмотреть на Коконоя в последний раз. Увидеть его темные волосы, растрепанные ветром, его длинные ноги, медленно ступающие по мостовой, его пальто, подчеркивающее его прямую осанку. Но он этого не сделал. И это было правильное решение. Возможно, одно из лучших, принятых им за последние десять лет. Потому что если бы он решил иначе, то встретился бы со свирепыми черными глазами, смотрящими прямо на него. И он бы уже не знал, как себя вести.