Après

Say my name, say my name, If no one is around you, say "Baby, I love you", If you ain't runnin' game.

***

— L'hirondelle*. Около, наверное, девяти тонкое стекло кроет за собой панораму огромного и раскладистого Берлина, в котором пара десяток высоток сияют насыщенными огнями: привычный белый в индустриальном районе и жёлто-голубой на центральной площади, как знак поддержки и единения всей Европы в эту неделю — они смешиваются в холодных каплях, как palette de couleurs, и стекают низко-низко, медленно-медленно, плавно-плавно, пока не достигают границ отельного окна и не срываются куда-то в ночную пропасть, где лежит магистраль и едут в никуда иномарки — об лобовое стекло отчаянно бьётся дождь, где в салоне чёрного Uber играет немецкое радио. Берлин такой живой. И это красиво: даже пара звёзд на небе проскальзывает и выглядывает из-под городского света, будто то ли издеваются, то ли им так интересно посмотреть на него — но он отчётливо слышит, как они гадко смеются. Бетельгейзе склоняется к Полярной Звезде и громко шепчет. — Посмотри на меня. Владимир отрывает взгляд от окна. Звёзды перестают разговаривать в голове и показывать пальцами на него с неба — голова остаётся тихой, но залитой разгоряченным оловом. Наверное, это хорошо. Или, наверное, он заслужил. Или, наверное, не стоит продолжать сегодня пить. Или, наверное, нужно сосредоточиться на размытом отражении зеркального потолка. Или, наверное, послушать Эммануэля и смотреть уже только на него. И он откровенно старается. Но получается снова не очень: в олово влетают теперь свои мысли, что не добрее звёзд — проще слушать их обвинения, что это он, урод, во всём виноват, и тонкий голосочек наблюдателя Луны. Она согласна с ними. Просто молчит. — Ты смотришь, но ты не со мной. — А... — мужчина выдыхает, прежде чем опустить глаза медленно вниз; карие и уставшие — в зеркале подальше от себя выглядело лучше. А зеркало высоко. — Извини. Я правда с тобой. Макрон на него не злится: он волнуется о происходящем в Украине и ночами из-за неё не спит, мониторит часами ситуацию вместе с министрами и журналистами ведущих каналов, записывает вот эти уверенные обращения для людей и находится рядом с людьми, пытается соответствовать «идеальному» президенту и другу каждому, заместо политика или лидера, но остаётся до последнего обыкновенным и простым человеком — тёмные синяки, навязчивый тремор, тревожность, страх и лёгкие параноидальные мании, когда он прикрывает глаза на секунду, чтоб моргнуть, а думает, что уже всё проебал. Макрон знает, что был бы не лучше, если бы оказался на его месте. Макрон надеется, что не окажется. Это бизнес-номер, комната № 125, здесь темно и лампы в стене над кроватью тоже не горят: они как пришли сюда, так и упали на кровать и никуда больше не сдвигались — ни выключить свет, ни сбросить ботинки в мартовской грязи. Бархат свежих простынь смешивается с землёй и травой. Когда бесполезное совещание Евросоюза опять закончилось очередными санкциями и словами, что им жаль на английском с британским акцентом Джонсона, но абсолютным проигрышем в борьбе с ситуацией, Зеленский отстранённо предложил пойти в отель пешком, через парк — Большой Тиргартен, и он понимал, что так будет лучше: после дождя в нём будет пусто. И этот парк остаётся сейчас на их постели. Запахом прохлады и тихой весны тоже. Он красиво смешивается с французским одеколоном и дорогим акцентом, и глухим скрипом кровати. Владимир усмехается виновато. — Всё в порядке. Эммануэль повисает сверху, но в этом не читается ничего опасного: даже кажется, что на всей планете Земля находиться между ним и смятой постелью — самое безопасное место сейчас; находиться между ним и смятой постелью — безопаснее, чем самый крепкий бункер, выделенный в США; находиться под тёплым дыханием и сильными руками — это безопасно до того, что попасть под ебанный снаряд с ним вот так не страшно. И безопасно, когда он берёт его ладонь в собственную, вплетается пальцами между его, крепко, но осторожно сжимает, соприкасается и жмется к мокроватой коже своей, что в забавном контрасте сухая, но достаточно мягкая — их руки в сплетении выглядят восхитительно, под падением плавных линий синего неона. Он немного забывается, когда чувствует его хватку на себе. — Расслабь руку. Я не сделаю ничего плохого тебе, помнишь? Синий неон падает от вывески ресторана напротив. Они хотели сходить туда как-нибудь. Если станет лучше. Мужчина вздрагивает, пока шаршавые губы жмутся к красным костяшкам: Макрон целует их с нежностью и бережностью, как пальцами касается хрупких алмазов ювелир, и на них остаются влажные следы, тонкие их дорожки и тянутся к запястью дальше. Выглядит по-своему приятно. Ощущается с лёгким головокружением. Эммануэль целует медленно и смотрит на него. — Расслабь. La pluie* становится гуще, а в номере окна запотевают, размывая огни в неразборчивые пятна и кляксы, пока Владимир старается расслабить мышцы рук, а получается через раз — в окончательный такой «раз» переплетённые руки сжимают цепче и придавливают к кровати. Подушка мнётся. Макрон усмехается и шепчет: — Так-то лучше. В коридоре — шум ботинков, каблуков, звон упавших ключей и девчачий пьяный смех. Она заваливается с парнем, что успокаивает её, видимо, тихо и с улыбкой, а потом двери в их номер громко захлопываются. Они их видели пару раз: высокая блондинка и неуверенный в себе молодой парнишка, что носит ещё такие большие джинсы, а она — облегающие короткие юбки. Но любили они громко. — Всё будет в порядке. Просто доверься мне и отпусти себя хоть на секунду, хорошо? Тебе нужно это. Зеленский знает, что ему нужно это — нужно отдаться тому, что происходит, и позволить мыслям и сознанию укрыться паром, словно это оконное стекло, и вместо страха перед неизвестным — заполниться им до судорожного глотка воздуха и запаха дождя от мокрых пиджаков. Но он не уверен, что сможет. Быть рядом с Эммануэлем — это забываться обо всём и о каждом. Быть рядом с Эммануэлем — это читать статьи в печатных журналах и от французских цифровых СМИ, когда они заметили багровые засосы на шее президента и гадают её имя, и сидеть за барной стойкой на утренней кухне. Быть рядом с Эммануэлем — это такая себе комфортная зона, в которой ему смешно и им весело. В ней не существует политики или теории политологии, социальных проблем и острой экономики. Всё это — где-то за дверями, и они оба справятся с «этим». Только сейчас это не чувствуется так. Только сейчас камень с груди поднять сложно. Только сейчас он ощущает себя таким brisé*. Макрон ловит его настроение и обрывает его концы горячим поцелуем под самым подбородком, что в тишине заставляет резко выдохнуть, а пальцы сжатой руки — вцепиться в него крепче, и он так и обрывает их, потому что язык выбивает из головы всё лишнее. Остаются влажные линии дальше вниз и вторая мужская рука, расслабляющая его галстук. Чёрную ткань с воротника белой рубашки бросают небрежно на пол. Дождь перерастает в шумный ливень. — Bien joué. Длинные пальцы щёлкают пуговицы, вынимают из петель — Зеленский запускает собственные в его волосы на затылке, когда тянет в медленный и мокрый поцелуй, сравнимый с хаотичностью капель за окном: их языки то сплетаются в нежном, но напористом движении и ритме, то они останавливаются, чтоб вдохнуть и выдохнуть друг другом. Макрон на вкус с ментоловым сигаретами — Владимир на вкус, как красное Борде. В темноте пуговицы переливаются за счёт второго этажа того итальянского ресторана за окном. Мужчина удовлетворённо снова выдыхает, когда видит, как французская кожа переливается на шее тоже. И губы в их слюне. Он выглядит, как живое искусство. Une œuvre d'art. Рубашка от дорогого украинского бренда расстёгивается полностью, а Эммануэль разводит тонкую по ощущениям ткань в стороны, чтоб обнажить сложенное и крепкое тело под собой. Дальше — оттянуть и сбросить моментально и свой галстук. Он тёмно-синий и лежит рядом с чёрным. Туда летят и оксфорды, и просто лакированные туфли — обе пары испачканные. С забавным и слегка грубым акцентом он шепчет: — Tu… es beau*. Мужчина искренне и тихо смеётся, снова целует его и втягивает в плавный такт языка и ритм движений своей руки, что стягивает ремень, расстёгивает брюки, голову кружит горячий и терпкий воздух. Владимир забывается. В безумстве касаний и персональном сумасшествии. В ночи. И звуках тел и поцелуев. — У тебя ужасный акцент. — Спасибо. Я стараюсь. За тихим смехом и нежными поцелуями он чувствует, как пальцы в холодной смазке проталкиваются внутрь него, и тело бьёт током и резкими болями по позвоночнику, как в первый раз, и он не выдерживает, откинув голову назад и открыв шею в лёгких красных следах. А смазка пахнет вишней и жвачкой. Пальцы двигаются в нём медленно. Растягивают осторожно. Заполняют сразу два, потом подключается третий, а Владимир судорожно ловит воздух ртом у его шеи. Синяя вывеска «Riff» за паром выглядит брызгом акварели на чёрном холсте. Мужчина тянет горячие стенки ещё шире в стороны, пока пространства не становится достаточно. — Ты готов? Зеленский смотрит на него с несколько секунд, высматривая капли яда или подвоха под тёмными ресницами, но видит только приоткрытые губы, уверенность, особенность заботы в его зрачках и звёзды, что не смеются. Не издеваются и не ненавидят. Будто в них крохотная вселенная, где всего случившегося дерьма не существует и не существовало никогда. Неймовірно*. Он целует его под сирену полицейской машины, что разворачивается влево по магистрали, и даже не отрывается на глухой гул — его пьяные губы соображают достаточно, чтоб согласиться и двинуть оголенными бёдрами ближе. Макрон лишь заколдованно следит, как мужчина ведёт коленом по его же твёрдому члену в брюках и давит сильнее; он шипит под шаги на коридоре и сирену, что отдаляется всё дальше и дальше от отеля и запотевших окон — колено трёт настойчивее и жмёт ближе. Но он ловит крепкой ладонью его колено и, сжав цепко, отводит в сторону под звук расстёгнутой ширинки и шёпот, что ведёт, как несколько миллиграмм кокаина: — Не так быстро. Владимир чувствует себя извращённым идиотом, когда его живот тянет только больше от французской манеры. Он привык. И он привык, что французская натура в нём тоже доминантная, как тот стереотипный любовник-француз из голливудских мелодрам, что ещё с розой в зубах, бутылкой дорогого игристого и поэзией о любви, переплетающейся и переходящей плавно в романс — и в французской натуре кроется привычка, когда он без предупреждения входит, и медленно проталкивается глубже и дальше, настойчиво, но осторожно, пока член погружается в мокрое от смазки нутро. Мужчина под ним резко цепляется свободной рукой в его спину, пока ногти углубляются в кожу, а вторую руку, что чувственно, наверное, даже слегка смазливо, но по мере романтических фильмов — красиво, сжимает Эммануэль и вдавливает в кровать — вместе с содрагающимся в экстазе телом — собственной, а член уже наполовину оказывается внутри и начинает помалу двигаться. — Расслабься. Он мелко подрагивает и вжимает ногти сильнее в его кожу, но всё же слушается и понемногу расслабляется в его руках — и движения становятся более уверенными и глубокими, он входит в него почти весь. С дождём поднимается ветер. Деревья у тротуаров шелестят громче листьями. Макрон достигает нужной точки и теперь в открытую начинает толкаться в него, набирая плавный, но резкий темп, заставляющий выдыхать и царапаться больше от неожиданности и непредвиденности его ритма; он делает это нежно и одновременно с особенным шармом грубости и мокрыми поцелуями, что ловят в себя хриплые стоны. La folie*. Кончают они с коротким интервалом до «вместе» — под бурный порыв, что утихает тут же, как в лёгких у кого-то на улице заканчивается воздух, но воздуха не хватает только в этой комнате. Дождь тоже затихает, колёса паркующейся к отелю Ниссан проезжают по лужам. Эммануэль выходит из него и тянется за губами. Но замирает с удивлённым «о». Под спокойное сопение и прикрытые устало глаза. Отвлёкся.