Спутанные нити

Июнь 2009

Сугуру подскакивает на кровати. Первое, что он замечает — это шум дождя. Второе — красная, тускло светящаяся в темноте нить тянется на улицу, а не проходит сквозь стену. В последнее время это происходит всё чаще. И внезапные пробуждения посреди ночи, и неспящий Сатору. Сугуру трёт глаза, вздыхает и скатывается с кровати. Пора с этим заканчивать. Раз уж Сатору за три года так и не решился нормально поговорить, то Сугуру возьмёт это в свои руки и подтолкнёт его. Как минимум ради своего спокойного сна. Он как был — в огромной фуболке и трусах — так и выходит из комнаты, шлёпая босыми ногами по полу. В коридоре пахнет сыростью и мокрой травой, немного древесиной и пустотой. Или бессмысленностью. Горечью. Грустью. Затхлостью. Эти запахи впервые появились в техникуме весной две тысячи шестого, после инцидента с Аманаи Рико. И стали куда более явными в две тысячи седьмом, когда умер Хайбара и ушёл Нанами. Сёко теперь живёт рядом с медицинским крылом, они с Сатору — в комнатах для сотрудников, а в общежитии на дверях, где раньше были их имена, теперь имена других людей. И туда же тянутся совсем другие нити. Это всё кажется каким-то ненастоящим. Сугуру выходит на веранду и садится, привалившись спиной к стене. Крыша, конечно, защищает от дождя, но из-за ветра капли всё равно долетают до голой кожи. Да и плевать в общем-то, и на дождь, и на лохматые со сна волосы, и вообще на весь внешний вид. Сугуру смотрит на запястье, вокруг которого повязана красная нить, прослеживает то, как она тянется дальше перед ним, как заканчивается таким же узлом на запястье Сатору. Сатору, который даже не пошевелился. Который стоит под дождём, прямой как палка, внезапно слишком длинный и худой, вымокший до нитки и упёршийся немигающим стеклянным взглядом под ноги. Туда, где в мае две тысячи шестого была огромная лужа крови. Сугуру видел её тогда, и видит её сейчас. Конечно же никакой лужи на самом деле нет. Только сырая плитка. Сугуру слишком хорошо это всё помнит. Сначала — оборвавшуюся и побелевшую нить Рико, буквально за секунду до того, как она упала мёртвая. Потом — белую нить на запястье у наёмника. И под конец — то, как побелела его собственная нить, а изнутри будто что-то вырвали, что-то очень тяжёлое и важное. Что-то, что встало на место тогда, когда он очнулся и увидел сначала самого Сатору, живого и почти целого, а потом уже связывающую их нитку, бледно-розовую, но постепенно краснеющую. Сугуру думает, что было бы куда логичнее, если бы Видящим был Сатору — волшебный мальчик с волшебными глазами. Сёко думает, что в таком случае у Сатору после первого же выхода в город спёкся бы мозг. И, скорее всего, так бы и было. Даже без техники Шести Глаз у Сугуру только годам к пятнадцати перестала болеть голова в людных местах. И совсем недавно он научился не видеть чужие нити тогда, когда это ему не нужно. Сам же Сатору считает соулмейтов полной чушью и покушением на его свободу. Он всячески избегает разговоров на эти темы и никогда не спрашивает про собственную нить. А Сугуру ничего и не рассказывает. Как Видящий он может сказать точно: соулмейты — это совсем не то, что пишут о них в брошюрках. И никто на самом деле не знает, как это всё работает. Более того — никто и не хочет узнать. Потому что в сказки верить куда приятнее. Соулмейты — про близость, но совсем не обязательно, что про любовь. Это — не приговор и выбор остаётся всегда, а нити рвутся и связываются заново, если приложить достаточно усилий. Но любая порванная нить — это больно, очень больно. И немногие могут через это перешагнуть. Отчасти из-за неправильных представлений о природе соулмейтов и веры в нерушимую предопределённость. А отчасти из-за того, что люди плохо умеют справляться с внутренними проблемами. Поэтому он не осуждает ушедшего Нанами, нить которого оборвалась со смертью Хайбары. Поэтому же он не может ненавидеть всех тех людей, кто рукоплескал смерти маленькой девочки. Он злился, рычал и колошматил боксёрскую грушу, но каждый раз вспоминал, что не увидел тогда ни одной здоровой, красной нити, кроме натянутой между ним и Сатору. Как бы ни старался, он не может ненавидеть покалеченных, сломленных, с больным разумом. Не от хорошей жизни люди становятся религиозными фанатиками. Что Сугуру понял за свою жизнь: лучше бы соулмейтов не существовало. Так было бы проще. — Сугуру. Сатору стоит далеко, говорит тихо, но Сугуру его всё равно слышит и кивает молчаливым приветствием. Нить между ними натягивается сильнее, сияет ярче. Значит, Сатору сейчас заговорит откровенно. Это одновременно радует и пугает. Кто знает, что он успел наворотить за три года в своей бедовой голове. — Ты же видишь свою нить? — Сугуру хмурится и кивает. Сатору перестаёт сверлить взглядом плитку под ногами и поворачивается. Его лицо облеплено слипшимися мокрыми волосами и кажется нездорово бледным. А стеклянные, совершенно ненастоящие глаза сверкают как у кошки. — Почему ты не ищешь соулмейта? Сугуру моргает и наклоняет голову на бок. Ему ведь не послышалось? Он мог бы сказать правду, мог бы отшутиться или просто пожать плечами. Вместо этого он спрашивает: — А тебе зачем? — Скажи. Сатору подходит ближе, но на веранду не поднимается, так и продолжает стоять под дождём с выключенной Бесконечностью. Артист чёртов. Мокрая форма обтянула его как вторая кожа, из-за чего и без того длинные конечности походят на паучьи лапки. Он смотрит пристально, глаза в глаза и от этого холодного, какого-то жёсткого взгляда по всему телу будто проходят иголки. — Пожалуйста. Сугуру сглатывает, медленно моргает. Кожа покрывается мурашками — становится прохладно. — Я уже встретил соулмейта. — Давно? — Давно. У Сатору, кажется, тут же пропадает несущий стержень. Он весь сдувается и будто бы уменьшается, и теряет весь тот решительный блеск в глазах. И секунду мнётся как-то неуверенно перед тем, как сесть на веранду и откинуться спиной на дощетчатый пол, раскинув руки в стороны. Если Сугуру вытянет ноги, то сможет коснуться белобрысой макушки. Интересно, если он это сделает, то почувствует мокрые волосы или упрётся в Бесконечность? Вместо этого он сильнее поджимает колени к груди и даже не пытается понять, какого чёрта вообще происходит — всё равно не удастся. Что в голове у Сатору знает только сам Сатору. В лучшем случае. Сугуру смотрит на распластанную фигуру, дышащую настолько мелко, что вздымание груди почти незаметно, смотрит на то самое место, где три года назад лежал в луже собственной крови полумёртвый Сатору, смотрит на старинную арку на конце вымощенной каменной плиткой площадки, смотрит выше — на затянутое тучами, совершенно чёрное небо. Он пытается угадать, сколько сейчас времени: начало ночи, середина или вот-вот начнёт светать. — Вы встречаетесь? — Сатору нарушает тишину скрипуче хрипло. — С чего ты взял? — Ну это… очевидно? К тому же ты ни с кем не знакомишься сам. И не даёшь никому познакомиться с тобой. — Нет, мы не встречаемся. Сатору шумно вздыхает и мелко дёргает пальцами. И, наконец-то закрывает глаза. Сугуру думает, что второй раз в жизни видит настолько бессильного и потерянного Сатору. В прошлый раз он держал на руках тело девочки и думал о том, чтобы убить целую толпу людей. Сейчас же спрашивает о том, от чего бегал как минимум всё то время, что они знакомы. — Почему? Сугуру передёргивает плечами и обнимает колени руками. Теплее от этого не становится. Зато появляется чувство, что он совсем маленький и слабый. Пусть и не слабее Сатору, который, кажется, впервые настолько сильно открыл душу нараспашку и буквально вываливает свои эмоции, а не прячется за многочисленными кривляниями. На это можно ответить только правдой. — Я не рассказывал про связь. — Почему? Ты не любишь своего соулмейта? - Сатору дёргается и пытается запрокинуть голову назад, но после первой же попытки снова перестаёт шевелиться. А Сугуру усмехается. Он не может сказать, что между ними происходит. По большей части потому, что сам этого до конца не понимает. Можно было бы сказать, что они — напарники, но они слишком близки. Можно было бы сказать, что они — друзья, но Сатору иногда слишком уж откровенно к нему прикасается, слишком уж красноречиво смотрит и очень мило краснеет. Но в то же время ничего не предпринимает, флиртует со всеми подряд и периодически от нечего делать бегает на свиданки. С девушками. И всё ещё избегает разговоров о соулмейтах. Сугуру думает, что готов дать Сатору всё, что бы тот ни попросил. Он может быть рядом как соратник, как товарищ, как партнёр. Может быть рядом как любовник. А может уйти, если тот захочет. Это пришло не сразу, далеко не в тот момент, когда Сугуру увидел конец своей нити на запястье у шумного и наглого однокурсника с нереальной, кукольной внешностью. Это происходило постепенно, по мере того как он узнавал не Годжо Сатору, а обычного мальчика. Не в меру любопытного, прямолинейного и откровенно не умеющего общаться с людьми, иногда очень уязвимого, скованного собственной силой и положением, и так мечтающего о свободе. — Люблю, — Сугуру видит, как Сатору быстро моргает и сжимает губы, тут же напрягаясь всем телом. Надо же… — Просто я хочу, чтобы он выбрал меня сам, а не из-за того, что между нами натянута какая-то дурацкая нитка. — Но разве… — Сатору, — Сугуру перебивает, сам удивившись твёрдости своего голоса. — Если бы ты хоть иногда меня слушал, то знал бы, что соулметы — это возможность, а не изначально решённая данность. Что каждый сам выбирает, что делать со своей нитью и жизнью в целом. И что не обязательно соулмейтам любить друг друга. В романтическом смысле. Они молчат. Дождь всё ещё бьёт по крыше, всё ещё льёт по вытянутым ногам Сатору, а на полу под ним медленно растекается лужа. Зато ветер усиливается и раскачивает кроны деревьев, оглушительно шурша листьями. Сугуру предложил бы переместиться в дом: даже ему, пусть и раздетому, но сухому, становится прохладно. А вот вымокший Сатору имеет все шансы наутро проснуться с ангиной. Но если не поговорить сейчас, кажется, нормально поговорить уже не получится. А и без того ухудшившиеся в последнее время отношения могут стать ещё хуже. Может даже на их запястьях окажутся оборванные чёрные нити — нити тех, кто отверг соулмейта. Сугуру этого очень не хотелось бы. — Почему ты вообще меня об этом спрашиваешь? Делать шаг вперёд оказывается очень сложно. Закрадывается мысль, что он скрывал их связь не только потому, что заранее знал об отношении Сатору к нитям. Казалось бы, они знакомы четыре года и неплохо узнали друг друга, немало вместе пережили, а поговорить откровенно так и не смогли до сих пор. От этого становится почему-то смешно. — Мы уже не студенты. Нас отправляют одних на задания особого ранга. Мы можем умереть в любой момент. — Сатору говорит тихо, вперившись взглядом в крышу над верандой. Его дыхание опять становится слишком редким, а глаза — стеклянными. Мыслями он снова уходит куда-то далеко. Сугуру съезжает по стене ниже, всё-таки вытягивает ногу и легонько пихает его в плечо. Пальцам становится мокро и холодно. Преграды Бесконечности нет. — Ты — сильнейший, ты так просто не помрёшь. — Мы, — Сатору рывком садится и со скрипом разворачивается на заднице вокруг себя, оказываясь лицом к лицу с Сугуру. Между ними расстояние чуть больше метра — слишком много и слишком мало одновременно. Натянутая нить ярко красная и будто бы звенит. — Мы — сильнейшие. Но не бессмертные. — Ну да. Допустим. Сугуру соглашается, хотя это не совсем так. И в то же время не совсем не так. Их силы слишком разные и они оба пока не раскрыли весь свой потенциал. Дело в том, что каким бы сильным ни был Сугуру, у него никогда не будет щита Бесконечности. А Сатору никогда не сможет использовать максимум своих возможностей продолжительное время из-за рисков поджарить мозг и всегда будет слаб перед техниками, воздействующими на органы чувств. — И я подумал, что… — Сатору опускает голову и упирается взглядом в руки, тут же начиная хрустеть пальцами. Сугуру морщится от раздражения, но ничего не говорит.— Есть кое-что, что я хочу сказать некоторым людям. Друзьям, семье… и дорогому мне человеку. Особенному человеку. Сатору придвигается ближе и подгибает ноги под себя. Он весь вытянутый, напряжённый и пахнет дождём. И смотрит пристально, будто пытается пригвоздить Сугуру к месту. Сугуру старается дышать спокойно и делать вид, что это всё его не волнует, что он тут вообще ни при чём. И не знает, кого из них двоих на самом деле пытается успокоить. Но уходить он уж точно не собирается. Чёрт возьми… кажется, ему только что признались в чувствах… — Ну… — Сугуру коротко прочищает горло, не отводя взгляд. — Так почему не скажешь? Сатору сглатывает, облизывает губы и двигается ещё ближе, почти касаясь коленками стоп Сугуру. С него всё ещё противно капает, и он всё ещё выглядит довольно комично с мокрыми волосами, и своими огромными голубыми глазами, обрамлёнными слипшимися белыми ресницами. Наверняка у него даже нос от холода красный — в темноте не разглядишь. Сугуру улыбается уголками губ. Он уверен, что выглядит так же нелепо — весь из себя серьёзный, лохматый, в линялой футболке с дыркой у воротника и трусах. — Ты не поверишь, — Сатору поражённо усмехается и, взлохматив волосы, откидывает их со лба. Сугуру обдаёт брызгами, и он коротко вздрагивает. — Страшно. Немного. Но я бы сказал о том, как он важен мне. Что без него мне было бы намного сложнее справляться… со всем. Что я хочу, чтобы он был со мной. Рядом. Всегда. Он замолкает и тяжело вздыхает, прикрыв глаза. И продолжает тихим шёпотом: — Я бы поцеловал его. Даже если после этого он сломает мне челюсть. Сугуру хмыкает и ерзает. Его немного трясёт от холода. Или от напряжения. И, кажется, щёки печёт. Сатору снова сверлит его взглядом, несколько коротких и слишком уж долгих секунд, после чего хватает за ворот футболки и притягивает к себе, чудом не врезавшись лбом в лоб. Ткань жалобно трещит. А губы у Сатору мягкие, холодные и мелко подрагивающие. И они прикасаются к губам Сугуру неожиданно аккуратно, даже застенчиво, чуть-чуть сминают в совсем невинном поцелуе. И тут же застывают неподвижно, как и сам Сатору, напряжённый и зажмурившийся. Будто действительно готовый к удару. Но Сугуру только выдыхает горячо, садится удобнее и ерошит мокрый затылок Сатору, притягивая его ближе, углубляя поцелуй. Потому, что какого чёрта? Они же не в детском саду и не в начальной школе. Потому, что он слишком долго этого хотел. А Сатору расслабляется, шепчет что-то подозрительно похожее на «господи...», жмётся ближе и оплетает невозможно длинными руками шею, кажется, старается чуть ли не срастись в объятии. И тихонько стонет, когда Сугуру прикусывает его нижнюю губу. И этого всего слишком много. Слишком мокро и холодно, и в то же время очень горячо от того, как Сатору отвечает, как сначала сдаётся и ластится под поглаживания, как потом перехватывает инициативу, заставляя Сугуру прижаться к стене, заботливо подставив под голову ладонь, чтобы не стукнулся. И слишком уж громко шумит в ушах рваными барабанными ударами, слишком явно звенит натянутая между ними нить, сияющая красным, как лампочка. Они разрывают поцелуй чтобы глотнуть воздуха, отдышаться, заглянуть друг другу в глаза и найти подтверждение. Сугуру — тому, что это действительно было признание, что ему самому можно больше не скрываться, не отмалчиваться малодушно. Сатору... чёрт знает, что он нашёл, но выглядит он куда спокойнее и живее. Его глаза больше не кажутся двумя стекляшками, а по лицу действительно пошёл румянец. Ну или это отблески светящейся нити. Ещё и дождь внезапно кончился. Сатору облизывается и шепчет хрипло, так и не отодвинувшись, из-за чего Сугуру чувствует губами каждое его слово: — А ты? Что бы ты сказал своему соулмейту? Сугуру улыбается и поправляет его взъерошенные волосы. И отцепляет его левую руку от своей шеи, коротко оглаживает запястье, на котором болтается нить и сжимает узкую, холодную ладонь в своей, чуть растирает, пытаясь согреть. А через секунду переплетает их пальцы. Если этого недостаточно, чтобы понять, то Сатору — идиот. — Ничего, — он пожимает плечами и свободной рукой гладит Сатору по щеке. — Я, знаешь ли, помирать не собираюсь. И лучше позову его поесть рамэн. А потом в кино на тот фильм про пришельцев. Сугуру не любит фильмы про пришельцев потому, что они глупые и ненаучные. Зато их любит Сатору и, кажется, именно из-за того, как каждый раз ворчит Сугуру, но всё равно в итоге соглашается посмотреть вместе. Пусть и сжирает в отместку большую часть общей корзины попкорна. Сатору светлеет и улыбается, и тянется ближе, чтобы быстро чмокнуть Сугуру в губы. — Сугуру? — Ммм? — Скажи, куда тянется моя нить? Сугуру усмехается и смотрит на их переплетённые руки. Он ведёт пальцем по запястью Сатору, прямо по нити, кажется, даже чувствуя исходящее от неё тепло, ведёт вниз, обводит петлю и заканчивает точкой на своём собственном запястье. Сатору сначала глупо моргает, глядя на их руки чуть ли не как на проклятый амулет особого ранга. Потом тихо смеётся и снова целует Сугуру, забираясь к нему на бёдра. И старается прижаться ближе, старается пропихнуть ноги между стеной и спиной Сугуру, но в итоге они только валятся на пол и начинают смеяться вместе в перерывах между поцелуями. Сугуру думает, что надо взять уже своего соулмейта, бескомпромиссно перекинуть через плечо и отнести в свою комнату. А там запихнуть под горячий душ. И сделать чай с лимоном, а лучше найти в аптечке противопростудное. Потом закутаться вдвоём в одеяло и проспать до обеда. А после сбежать от обязанностей, прямо как в студенческие времена, и посмотреть этот чёртов фильм. И поесть рамэн. Или стейки. Или суши. Или вообще что угодно. — Сугуру? — Сатору приподнимается на локте и смотрит наигранно-серьёзно. Хотя в его глазах искрят смешинки. — Ммм? — А знаешь, что я бы сказал своему соулмейту? — Что? — Что он — молчаливый говнюк.