Лезвиями по льду

Ярик поджимает губы и настолько демонстративно _н е с м о т р и т_ на лёд, что голова начинает раскалываться от скошенного куда-то взгляда. На льду — Саша. Саша, Сашенька, Александр, звезда, мать его, мужского одиночного и гений, блядь, всея Руси. Бесит пиздец просто. Яр фальшиво насвистывает какую-то жизнерадостнейшую хрень себе под нос и ковыряет носком конька деревянный пол. Затупятся лезвия, он ебнется рожей вниз, — и поделом, господи, главное, чтоб не ногой — и Игорь Владимирович снова будет ругаться и спрашивать это свое "Ты что, больной, Бaяpyнac, а?" "Ты что, больной?" "Извините, я больше не буду". Как в детском садике, ей богу. Он краем глаза ловит движение в воздухе, яркий росчерк и жмурится изо всех сил. Смотреть на сашенькины флипы да либелы — смерти подобно; засмотришься, закружишься, не соберёшь потом даже косточек. И сиди потом, из осколочков собственного сердечка собирай слово "вечность". У Яра это самое сердечко болит, вы понимаете? Сердца фигуристов, они же вообще-то изо льда да из мрамора, они бьются проще простого да не болят; только у него оно ноет так, что умереть можно. Их медик говорит: это возрастная невралгия. Ярик думает: это все Саша. Музыка, в последний раз взвыв, хлестанув по нервам, кончается на какой-то зубодробильной ноте. Яр осторожно приоткрывает глаза. Саша стоит посреди катка и тяжело дышит, отходя от проката. На нем нет костюмов с вечными блёстками и яркими цветами, на нем простые тренировочные штаны и чёрная футболка, но Яру все равно самому вместе с ним дышать тяжело. Угораздило же вот так вот вмазаться. В звезду. С другой стороны, в кого ему ещё? Саша подъезжает к бортику, жадно откручивает крышку и пьёт воду большими глотками. Кадык на красивой шее ходит ходуном. Яр отводит глаза. Яр вообще-то ни бога, ни черта не боится. Яр вообще-то весь — хлесткие взгляды, русские маты, любимая футболка с "Алисой" и презрение ко всему живому в хрупкой фарфоровой фигуре, живая смертносная плеть да разожженные угли; только вот Саша это другое дело. Саша ему одним взглядом хребет переламывает — когда просто катается, наворачивая круги по льду. — Kaзьмин, шуруй домой, — рявкает с другого конца катка Игорь Владимирович. — Бaяpyнac, марш на лёд! Саша вдруг безошибочно находит Ярика взглядом. И подмигивает. — А можно я посмотрю, Игорь Владимирович? — жизнерадостно улыбается он. — Мальчик-то у вас кошмарно талантливый. Ты же талантливый, Яся? Ярик закипает как вода под русские пельмени. С Kaзьминым так вечно — на льду снежная королева, прекрасная и недоступная; за льдом — удавил бы. Яр все равно его любит, вот что самое страшное. Любит вот так, чисто по-русски, навылет, остро и больно, до шрамов по ключицам вразлет. Просто любит и все. — За Ясю в глаз получишь, — огрызается он и выходит на лёд. Прыгать и вращаться у него все равно лучше получается, чем что-то, блядь, чувствовать. Его вдруг притягивают через бортик назад за плечи. — Если выиграешь последние юниорские, — я тебя поцелую, — насмешливо шепчут ему на ухо, опаляя мочку неровным дыханием. — Идёт? Яр выворачивается из чужих холодных рук, разворачивается, хмурит тёмные тонкие брови, надеясь, что никто не слышит сейчас, как у него сердце в груди громко бахает. Бум. Бум. Бум. Пиздец просто. — Лучше программу мне поставь, — кривится он, щурясь. За сашиной головой — люстра, подсвечивает волосы, превращает русую копну в белый-белый раскаленный костёр. Саша простодушно разводит руками. — Одно другому не мешает, Яся, — хмыкает он, а сам смотрит так, словно знает Яра насквозь, каждую мысль, все грехи; словно взвесил, а нашёл ли слишком лёгким — а хуй его знает; в зелёных радужках нихрена не прочитать. Яр изображает, что его сейчас стошнит. — Если ты собрался меня целовать, я специально просру, — рыкает он и откатывается от него подальше. Сердце болит. *** Яр мандражирует перед своими последними юниорскими так, как, наверное, даже перед первыми не мандражировал. Ему душно, ему воздуха не хватает, и хочется хотя бы немного подышать, когда за плечи снова обнимают чёртовы холодные руки. Яр едва не орёт от неожиданности и страха, пока не понимает, что руки знакомые, эти руки ему столько раз снились — в чем-то приличном, слава богу, он бы с моста сиганул, приснись ему что-то неприличное с этим... этим. Яр на него просто смотрит иногда как на бога, ничего личного. — Ты че здесь забыл? — шипит он, выворачиваясь из цепкой хватки. — Уебывай! Саша заливисто смеётся ему в ухо. Красиво так, сипловато, но переливчато, Ярик заслушивается на секунду, перестав его отпихивать. — Пришёл пожелать удачи лучшему юниору, — сообщают ему, продолжая обнимать. Ярик фыркает, наконец выбравшись, и смотрит в упор. Kaзьмин такой, блядь, красивый. И такой взрослый. Яр почему-то эту пропасть в шесть лет начинает ощущать именно сейчас — пятнадцать и двадцать один это все-таки, наверное, очень много. — Отъебись от меня! — почти безнадёжно рявкает он. А потом задыхается: потому что Саша вдруг просто цепляет пальцами его подбородок, наклоняется — он так сильно выше, что это нечестно — и трогает губами яровы губы. Чмокает легонько сначала нижнюю, потом верхнюю, прихватывает их по очереди, мажет легонько языком по контуру. Яр задыхается. Это так хорошо, что ему становится даже плохо — от того, как тёплые мягкие губы его целуют, от того, что Саша его целует, от того, сколько в этом всем нежности и мягкости. Яр не умеет так. Но не дёргается, не вгрызается больно, как дикий зверь — просто приоткрывает рот навстречу и прерывисто вздыхает. Саша отстраняется, прижимается лбом к его лбу. — Вот так, — ласково хмыкает он, задевая носом яров нос. — На удачу. Ярик вдруг порывисто прижимается к нему всем телом, обвивает руками шею, замирает вот так вот на пару секунд. И отходит. — Лети. улыбается Саша ему в спину, пока Яр идёт к выходу, ероша острые лопатки.