угасший светоч

      Федор сегодня не спал, и это, наверное, единственная вещь, о которой он сожалеет. Ему разрешили не томиться в ожидании в темных грязных подвалах, а в последний раз провести ночь в своих покоях, естественно с приставленной к дверям стражей, которая будет готова его схватить при попытке сбежать. Но Басманов и не собирался этого делать.       Внутреннюю площадь дворца, на которую выходило окно, редко пересекали люди, с самого утра уже имеющие поручения. Юноша вздохнул. Развернувшись, он шагнул от окна, медленно обвел помещение взглядом. Достаточно светлая комната, обжитая, видно, что убрана богато, но без особой вычурности, со вкусом. Федор рад, что сегодня он был именно здесь, хоть и полночи проворочался, не в силах заснуть, а потом, не зажигая свечей, сидел, уставившись в темноту, наблюдая, как со временем меняется длина лунной дорожки на полу. В своей жизни Басманов провел немало таких одиноких бессонных ночей как сегодня. Это его последняя привилегия бывшего фаворита.       Юноша повернул голову, и прядь черных волос упала ему на глаза, но он не стал ее убирать.

«Кудри твои, Федя, как ночь».

      Федор поджал губы и сделал шаг к единственной вещи, которая сильно отличала эту комнату от многих других во дворце. Он остановился, постукивая пальцами по крепкому дереву. Придумав что-то, Басманов сел за столик. Голубые глаза в отражении глядели со странной решительностью. Он наденет свой лучший наряд и ослепит бездумные тупые глаза публики, жаждущей кровавого зрелища. Чтобы, когда все случится, люди еще долго кричали, что его ждут страшнейшие испытания в Аду за такую насмешку над бледным лицом смерти.       Юноша убрал прядь длинных волос за ухо, чтобы надеть тяжелую серьгу. Золотой блеск пойманного металлом солнечного света, отразившегося в зеркале, неприятно резанул глаза, но Федор даже не зажмурился, ведь свой огонь не опаляет. Басманов тряхнул головой так, что украшение в ухе на несколько секунд заходило как маятник, разливая блики по стенам комнаты.       Вмиг стало как-то темно, словно кто-то закрыл ставни. Федор кинул взгляд на окно. Над скатами деревянных крыш проплывала огромная туча. Казалось, что еще чуть-чуть и ее серое брюхо будет вспорото острыми коньками — так низко она плыла. Басманов вздрогнул. Ему стало не по себе, будто эта туча, как что-то зловещее, потянется по покатым крышам, заполняя каждый уголок двора, распахивая окна и заползая внутрь.       Юноша снова взглянул на себя в зеркало. Голубые глаза теперь смотрели с испугом, печалью и усталостью. Федору стало дурно. Как черной шалью покрыта была душа его. Невыносимо тяжко стало в секунду, что хотелось завыть так громко, чтобы гул прошел по всему дворцу. Хотелось кричать как умалишенному, пока не отведут его под руки в церковь и не бросят на колени к иконам. Вымолить бы всю свою темную скорбящую душу, да поздно уже. Господь и сам знает все грехи молодого сердца, каждый раз отворачиваясь, дабы не ослепли всевидящие и всепрощающие глаза от людского кощунства.       Неотвратимо наступило это утро, долго мучая, перед тем как, наконец, рассвет, сначала рассыпавший яркие вспышки, а потом принесший тучи, сожравшие только проснувшееся солнце, превратился в бесцветный день с редкими проблесками и следом в такой же бесцветный вечер. Разница в том, что вечер обещает быть окрашенным багряным, алым. Горячими оттенками безумия и самодурства в одном лике.       Басманов прислушался. Громкие шаги, создающие эхо в просторных коридорах, направлялись к его дверям. Вот и пришел момент придания окраса этому вечеру.       За окном слышалась какая-то возня. За Федором пришли явно позже, чем за другими, нестройной толпой примерно в триста человек давно направившимися на торговую площадь Китай-города. Но что наверняка объединяло Басманова и других «преступников» — бессонная ночь. Вряд ли условия темниц дали возможность забыться хоть на какой-то жалкий час. В сырых темных подвалах беспрерывно вздымались в спертый плесневелый воздух слова молитв, гулко стукаясь о стены и не имея возможности дойти до всемилостивого адресата.       Площадь была подготовлена для показательных казней, дабы пример «изменников» стал устрашением для тех, кто осмелится затаить в сердце грязные мысли, губящие душу и государство. Срубы с плахами, столб, вокруг которого наваливали костер, железный котел, обещающий страшную предсмертную агонию несчастливцу, которому уготована данная казнь, ряд виселиц… Все, от чего у нагнанной публики стынет кровь в жилах от ужаса и больного, но до дрожи сладостного предвкушения вида предстоящих пыток. Злорадный экстаз. Приятно, когда мучаешься не ты.       Воск свечи капал на снег и обжигал дрожащие пальцы. Голубые глаза оторвались от фыркающего пламени и зажмурились. Слова молитв, со всех сторон льющихся в уши надломленными голосами, срывающимися на обезумевшие крики, давили и заставляли сердце бешено метаться в груди.       Голубые глаза смотрели куда-то вдаль, за городские стены, в бескрайние белые поля, укрытые снегом, как пуховой периной. Их словно не касалось происходящее, и только сердце болезненно клокотало от страха и безнадежности.       Каблуки медленно застучали по дощатому полу. Чужая грубая рука надавила на затылок, понятно чего требуя.

«Свидимся еще, свет мой ясный».

      Голубые глаза впервые скользнули по слишком хорошо знакомому образу на беспокойной лошади. Нельзя расценить эти слова ни как угрозу, ни как прощание раскаявшегося любовника. Просто тихий шепот пересохших губ, вылетевший вместе с паром. И вряд ли всадник его понял.       Федор опустился на колени. Он почти усмехнулся. Это настоящий суд над грешником. Поверхность деревянного сруба неприятно царапала подбородок.       Рука палача бесцеремонно оттянула черные волосы, которые, будто протестуя, все равно рассыпались по плечам и шее. Голубые глаза в последний раз поймали размывающееся пламя факелов и закрылись. Длинные ресницы подрагивали от удивительно ровного дыхания.       Тяжело опустился заточенный топор. Горячие алые цветы распустились на безукоризненно белом снегу.       В эту ночь больше не горели факелы, освещая лобное место и темные коридоры узких улиц. Свечи дворца не роняли восковые слезы на канделябры. Странная атмосфера разлилась по всей Слободе, расползаясь с Китай-города, будто та самая туча все-таки спустилась с неба. Ни одна человеческая скорбящая слеза не пролилась ни в этот день, давящий ожиданием, ни в этот страшный вечер, ни в эту тихую, словно умершую ночь. Только где-то на пустой мельнице, под шум воды, безутешно завывал ветер, сокрушаясь по загубленной душе человека.