Save me, save me not

Падение во тьму было бесконечным. Таким бесконечным, что можно даже было решить, будто он парит в пространстве, но он знал, что проваливается в бездну, дна которой никогда не достигнет. Потому что бездна - без дна. И падение будет длиться вечность. Если только… Если только он сам его не прервет. Мысль всплывала в минуты просветления, когда он с трудом открывал тяжелые веки и поднимал пустую и гулкую, словно старая цистерна, голову. Едва ворочая глазами, смотрел в окно, пытаясь понять, какое сейчас время суток, и каких именно суток – вчерашних, сегодняшних, завтрашних, – но cутки всегда были сегодняшними, и это прОклятое и проклЯтое сегодня длилось вечность, ту самую вечность, которую он летел вниз. Вниз, где ждали обитатели его кошмаров, вниз, где жили мертвые – мертвые из его жизни, которые в их жизнях были живыми – теплыми, добрыми, веселыми, но там, внизу, на не существующем дне бездны, они превращались в крик, визг тормозов, шелест дождя, скрежет железа и звон стекла; в глаза, полные боли и отчаяния, в скрюченные узловатые пальцы на расчерченном солнцем полу, в багровую, жирно-масляную прядь волос, налипшую на висок, в разорванный криком рот: «Это ты, ты должен был умереть! Это ты, ты его убил!»… Это я во всем виноват. Это я его убил. Это я должен умереть. Мысли и образы поблекли и оборвались, когда подействовала очередная таблетка. Его голова откинулась назад, стукнувшись дверцу кухонного шкафа, но он это уже не почувствовал. Следующее возвращение он осознал не сразу. Тьма осталась тьмой, просто стала не такой непроглядной, как за мгновение до этого. Под спиной и затылком возник пол. Все остальное тоже вернулось. Крики, боль, ужас, боль, вина, боль, стыд, боль, вина, стыд, стыд, вина, боль. Ее взгляд. Его отчаяние. Внезапно сознание сфокусировалось в точку, где возникло то острое, четкое ощущение, какое бывает в миг, когда после зимы впервые входишь в еще не прогревшееся море - когда соленый холод пронзает насквозь и, в то же самое время, обволакивает, наполняя собой. Четкое осознание, ясное ощущение, что на этот раз – все. На этот раз все действительно кончено. Это я во всем виноват. Ребра снова придавило как бетонной плитой. Чувствуя, что начинает задыхаться, он не глядя протянул руку, нашаривая пузырек с таблетками. Четыре штуки. А потом… Жить. Он так хотел жить. Совсем недавно он так хотел жить – как никогда в своей жизни не хотел: он дышал этой жизнью, он пил ее, он ел ее, он купался в ней каждой клеточкой, не веря, что оказался способен на это. Не веря, что заслужил все это. Не веря, что тьма отступила, отпустила его. Она прогнала его тьму. Подарила ему будущее. Иногда ему хотелось спросить, где касса, куда нужно отнести деньги, чтобы заплатить за такое счастье. Совсем недавно он так хотел жить… Теперь ему было незачем, не для кого и негде – после всего случившегося он не мог смотреть людям в глаза. Не мог смотреть ей в глаза. Не мог остаться здесь. А больше идти ему было некуда. Он застонал. А значит… Еще два захода. И… раз!.. С каждым следующим возвращением сознание было все более блеклым, а тело равнодушным. Когда он последний раз ел? Какое сейчас сегодня?.. Когда он дополз до дивана? И зачем?.. Пузырек с лекарством был зажат в руке так крепко, что пальцы еле разогнулись. Этикетка отвалилась, размокнув от вспотевших ладоней. И – два!.. За окном были сумерки, в доме – тишина и пустота. Пустота. Надеялся ли он на что-то иное? Не после того взгляда, каким она посмотрела на него, когда он сказал, что все – правда. Не после того, как она отшатнулась. Его отвергли. Его не протянутая рука все равно повисла бы в пустоте. Я сам во всем виноват. Действие лекарства закончилось. Он почувствовал свое тело – его боль, усталость, голод, холод. С трудом поднялся и, шатаясь от слабости и головокружения, держась за стену, норовящую поменяться местами с полом, добрел до ванной. Принял душ, надел чистую одежду. Как зыбко счастье, кажущееся нерушимым. Какими сиротливыми, какими жалкими становятся вещи, когда из них улетучивается смысл… Он обошел дом, касаясь рукой всего того, что когда-то собирал, создавал, любил, берег. Боковым зрением увидев фотографию с дедушкой, закрыл глаза, чтобы случайно не встретиться взглядом ни с ним, ни с собой-ребенком. Сглотнул подступивший к горлу комок и сел на диван; трепеща, мысленно потянулся к ощущению, с каким когда-то перебросил ногу через парапет моста. Вспомнил холодный ветер, пробиравшийся под больничную рубашку, шлепанье тапочек по асфальту; вспомнил шелест шин пролетающих мимо автомобилей и – кажется - звук тормозов одного остановившегося… Писк замка вернул его в настоящее. Только один человек знал код от входной двери. Внутри все остекленело. Что он сейчас услышит? «Прости»? «Как ты мог»? Что бы она ни сказала, он это примет. Он посмотрел прямо на нее, прямо ей в глаза, готовый к любому приговору. Плетеная корзинка в ее руке подрагивала, дрожал голос, слова были сбивчивы и торопливы. В них не было ничего важного, но, в то же самое время, была вся суть бытия. Он слушал их и слушал ее голос. А потом заговорил сам. Если его последними словами должна стать исповедь – пусть. Если она окажется подведением его личных итогов – пусть. Если… …ее руки были теплы, когда она обняла его - всего его. Со всеми его страхами, со всеми его демонами, рассыпавшимися пеплом под ее маленькими, но бесстрашными ладонями. «Сколько боли ты держал в себе…» «Плачь. Со мной ты можешь плакать. Со мной ты можешь быть слабым». И рыдающая бездна отступила.