больно

      — Сначала говоришь, что любишь, а потом…       – …А может я вообще тебя не люблю?! — Сириус кричит это зло и как-то слишком убедительно, чтобы тяжёлый ком не начал поступать прямо к пересохшему горлу.       Он перестаёт кричать, распахивая свои большие серые глаза, чувствуя как слезы, горячие, точно расплавленный свинец, стремятся выйти наружу, после того, как замечает, что глаза Римуса (его Римуса!), уже все мокрые и короткие реснички на них слиплись. Эти глаза, карие, или как про них говорили — шоколадные, Сириус выцеловывал только утром. Этим самым утром — ясным и солнечным, как их настроение тогда.       На секунду проскользнувший по Сириусу взгляд Римуса уже не выражает той злобы, что была в нем всего секунды назад, это кажется безумием, но Римус Люпин выглядит так, будто готов убить Сириуса Блэка прямо сейчас, невзирая на возможность попасть за это в Азкабан.       Римус стремительно вылетает из комнаты и бежит в ванную, он не хочет больше здесь находиться. Точно, совершенно точно, ему нужно уйти отсюда, да как можно скорее. Его тело колотит, и он чувствует, как сердце бьётся быстрее, чем набранная Сириусом скорость на его мотоцикле, когда тот предлагает Римусу проехаться по улочкам маггловского Лондона. Нет, оно не просто бьётся быстрее, оно дико сильно стучит и болит. Римус задыхается. Он почти уверен, что у него скоро начнётся паническая атака или что-то в этом духе.       Дверь в ванную захлопывается с последней гневой фразой Римуса: «Пошёл ты на хуй, Блэк!». После этого от туда доносится только тишина и звуки льющейся воды — палочку он, конечно же, не взял — заглушающие его всхлипы. Сириус медленно, но решительно осознает, что, вообще-то, только что его послал нахуй его такой мягкий и пушистый парень, лучший друг, и лучший друг его лучших друзей. Вот тут он действительно проебался. Римус боится лишний раз обидеть человека, даже если плохо с ним знаком, а тут с такой злостью он захлопывает дверь прямо перед ним.       Ему нужно что-то сделать, и первое, что приходит на ум — побежать вслед за Римусом и обнять его, хорошенько поцеловать и по головке погладить. Но он знает, что это не поможет, он зашёл на запретную территорию, туда, куда лезть было нельзя.       Римус всегда боялся кому-то не понравиться, всегда старался подстроиться и сделать так, чтобы его любили. Любили, по его словам, как обычного человека. И всегда у него это получалось — его даже Снейп ненавидел только потому, что он дружит с Мародёрами. Римус — невинный комочек чего-то очень-очень сладкого: его хочется обнять и не выпускать никогда. На него и смотреть не устанешь — Сириус часто это делал: он не просто смотрел, а откровенно пялился, отчего Римус иногда так мило смущался, что отвести взгляд вообще было невозможно. Но одно дело, когда невзлюбит кто-нибудь незначительный и неважный и совсем другое, когда этот кто-нибудь оказывается тем, кто клялся в бесконечной любви до гроба, парной могилке на кладбище и прочей ерунде. От этого действительно бывает больно.       Но если так подумать, то у Сириуса ничего не остаётся, кроме как барабанить в дверь и просить прощения.       Он так и делает.       — Римус, прости! Прости меня! — он перестаёт бить кулаком по деревянной поверхности и ощущает что-то мокрое на своих щеках, — ты знаешь, что это неправда! Я не могу вот так просто взять и перестать чувствовать к тебе то, что чувствую. Не после всего, что у нас было, окей? Открой, Лунатик, пожалуйста! — Продолжает умолять он дрожащим голосом, смахивая слезы.       Больно ли сейчас Римусу? Да, определённо больно. Слезы и беспорядочные всхлипы все никак не хотят прекращаться, но он задавит их — он умеет сдерживаться.       Римус доверял этому человеку, знал, что его симпатия — или нечто большее просто симпатии, — взаимна. Он всегда это знал — сам Сириус дал ему это узнать. Он не прекращал говорить о том, насколько сильно он без ума от него: от его улыбки, когда вместе с губами улыбаются и глаза, от его смешных ушей, которые почему-то всегда были не видны под волосами, хотя они не настолько длинные… и, о, самое главное — его шрамы, Сириус называет их разгадкой чего-то, мол: «ты погляди на них, они выглядят, как карта!»       Однако Римус знает это не только по словам, Сириус доказал это своими поступками. Он всегда его поддерживает, помогает и просто… ну, не заставляет: он никогда ничего не требует. А для Римуса это многое значит.       — А помнишь наше первое занятие любовью? — с надеждой громко говорит Сириус, и после этих слов вода выключается, потому что Римус вдруг чувствует необходимость выслушать Сириуса, поэтому Сириус переходит на более низкую громкость голоса. А Римус мучительно умирает от бабочек в животе, потому что не «секс», а «занятие любовью», — я тогда, ну, то есть до этого думал, что ты не по мальчикам, — он усмехается, и улыбка настигает их обоих, — знаешь как я страдал? Да ты даже представить себе не можешь, что я умею так страдать.       Конечно, он может — они это оба знают. Даже несмотря на то, Сириус завсегдатый оптимист и заядлый любитель проделок и прочих развлечений, он смог открыться Римусу. Не сосчитать сколько раз он плакал, жалуясь на все на свете, на коленях Римуса. После этого осознания, что он, Римус, может это представить, на душе как-то странно теплеет, а ледяная корочка, которая уже почти начала образовываться, изчезает. Римус потихоньку успокаивается, он практически чувствует себя хорошо.       — Тогда я будто… ты же знаешь, я не умею такое описывать, но мне было хорошо, очень хорошо. Лучше, чем со всеми людьми до этого. И не потому что… ну, если ты считаешь, что это из-за того, что ты парень, то нет. Я и с парнями спал. Прости. — Хотя Римус и это знает, и они уже миллион раз обсудили, что количество партнёров никак не ухудшает их, Сириус почему-то снова решил извиниться. — Это из-за тебя. Потому что я был слишком сильно в тебя влюблен. Вот поэтому я был будто в космосе, Римус! — Сириус сопротивляется желанию ещё разок врезать по двери, — да у меня до сих пор те же ощущения, когда ты прикасаешься ко мне, понимаешь?       Римус уже почти оттаял, он готов признаться себе, что ещё чуть чуть и он простит Сириуса. Он снова чувствует слезы, но теперь скорее от того, как искренно и неумело Сириус пытается выразить свои мысли. На самом деле, он по большей части пользуется не словами, а действиями — в той ситуации, где Римус бы сказал, что любит, Сириус бы обнял или поцеловал.       — Знаешь ещё что? — Сириус хмурится, вспомная вчераший день, — когда тот тип тебя приобнял, как там его, я не запомнил имени, меня съела ревность. Она вообще часто появляется, но ты вроде как не моя собственность, поэтому… — он снова ощущает её прилив — как вспомнит этого хмыря, по морде ему врезать охота, — но я с ней борюсь, Римус. Потому что ты мне очень дорог!       Римус решительно не знает, что ему делать. Его прямо-таки тянет к ручке двери: открой, выйди и дальше все будет хорошо. Но он же гордый! Тем более даже вроде как интересно, что же ещё может сказать Сириус.       Сириус присел на пол и облокотился на дверь. Её, между прочим, они вместе решили снести к чертям и поставить какую нибудь другую, потому что у этой цвет отстойный. Он подумал, что в принципе сейчас можно её просто сломать и готово — Римус у него! Но вместо этого он продолжает:       — А сейчас мне так хреново, что просто хочется обнять тебя и больше ни о чем не думать. Так паршиво… Тебе тоже, да? — Римус мысленно кивает, — я люблю тебя, я знаю, что ты меня тоже любишь! Я знаю это, ты… боже, Римус, ты… прости… — все тише и медленнее говорит он.       Сириус отчётливо осознает, что вообще-то всегда был уверен в том, что Римус его любит, но было ли так на самом деле?        — Прости, я… Ты… тебе не обязательно меня любить или что-то… — он останавливается говорить и с мелкой дрожью в руках медленно идёт в сторону той комнаты, откуда пришел. Если его парень разлюбил его, то… ну, у него должна быть возможность уйти. Хотя бы выйти из чёртовой ванной.       Римус прислушивается: почему стало так тихо? Куда ушёл Сириус?       Вот есть же у Сириуса такая особенность — находиться в тесных дружеских отношениях с личными границами других, хотя своих у него, кажется, и вовсе не существует. Поэтому Римус, который, к слову, уже и так был готов мириться, а тут такое, догадывается в чем дело. Он тянется к ручке двери, поворачивая маленький замочек на ней и медленно делает шаг наружу.       — Ты придурок? Ты, нахуй, конченный придурок! — Римус подходит чуть ближе к Сириусу и с мягкой злостью смотрит в его лицо, выжигая в нем дыру своим взглядом. — Как ты, блять, вообще до такого дошёл? Ты вправду считаешь, что я способен не любить тебя? Так вот…       Его прерывают, но только для того, чтобы прижаться к его телу. И прижаться не просто, а с силой стотонного танка. Сириус обхватывает его так, точно не видел год или тому больше — лет двенадцать. Римус в ответ, конечно же, кладёт свои ладони на спину и голову на плечо Сириусу.       Если честно, Римус стоит на пороге от того, чтобы начать плакать. Он счастлив. Его улыбка такая мягкая, но одновременно широкая, кажется, может выйти за пределы собственного лица. Внезапно, он чувствует, что его одежда на плече становится мокрой…       Сириус сначала пытается сдержать поток эмоций, которые уходить почему-то не собираются, но ровно через секунду вспомнает, что находится рядом — слишком рядом — с человеком, который… черт, все слова пропадают, он не может связно думать, поэтому просто начинает плакать. Ну, да, очевидно это единственное, на что он сейчас чувствует себя способным.       И уже на самом деле не важна причина их ссоры, неважно и то, что эта самая причина заключается в чьём-то безобидном бытовом вопросе. Они обязательно с этим разберутся. Должны разобраться — звучит в их головах.       — Я люблю тебя, — шёпотом — только для него, для Римуса, говорит голос Сириуса возле его уха. И Римус отчего-то покрывается краской, черт бы побрал его за эту его особенность. Хотя Сириус всегда считал и открыто говорил, что ему она кажется очень даже милой.       «И я тебя», — хочется сказать, но разве это не звучит так, будто он говорит это, потому что должен? Римус думает, что так и есть. Или он мог бы ответить так: «я тоже тебя люблю», но это по его мнению ещё хуже — хочет ли Сириус, чтобы его тоже любили? Римус на сто процентов уверен, что нет.       Поэтому он зажмуривается и прежде, чем легко поцеловать, как и всегда шепчет:       — Я люблю тебя.