Шапито

      Все было бы замечательно, если бы моя жизнь сложилась иначе. Мне всего восемнадцать, а я уже работаю в цирке. Нет, ты правильно понял, дорогой читатель. Меня вынудила судьба: смерть родителей, ненавистные родственники и желание жить лучше. Как же я ошибался, думая, что в цирке хорошо, что там меня примут радушно. Почему именно цирк? Я занимался гимнастикой, а теперь стал воздушным акробатом и гимнастом в центре маневра.       В первый день, когда меня приняли, я был воодушевлен. Я был рад, что смог попасть в такой цирк, где нет животных, а развлекают лишь люди. Казалось, что все здесь будут хорошими и приятными. Я тогда ошибся в первый раз. Эта ошибка стала невыносимой для меня, но я не мог уйти, ведь выбраться в лучшую жизнь я хотел невероятно сильно. На моей спине был рюкзак, а сам я искал мужскую раздевалку, чтобы переодеться, а после начать разминку, чтобы начать постановку номера, который в моей голове рисовался воздушным и легким.       — Горо, верно? — поинтересовалась вдруг девушка моего роста, улыбаясь счастливо. Она стала первой, кого я здесь увидел, — Пошли скорее. Мы вместе проведем разминку и начнем работу! — довольно добавила она, а после схватила меня за руку, потянув за собой. Я даже ответить никак не успел, благо что переоделся.       Я не задумывался о том, что не узнал её имя, ведь казалось, что у неё может быть только одно имя. С о л н ц е. Я в своей голове назвал её именно так, ведь ничего другого я не мог подобрать. Эта девушка прямо-таки светилась, совершенно не думая, что я могу быть ужасным и подлым человеком, хотя таковым себя не считал. Она казалась мне тогда чересчур наивной и ветреной.       — Как тебя зовут? — поинтересовался я, пока повторял каждое движение разминки за ней.       — Сангономия Кокоми, — подняла она взгляд на меня, поправляя прядь волос, которые выбились из высокого хвоста. Дальше она говорила про номер, посвященный дню защиты воды. Вроде бы. Я уже не слушал, лишь, прикрыв глаза, повторял про себя её имя. Так великолепно подходит ей. — Э-эй, Горо, ты меня слушаешь? — спросила довольно резко блондинка, щелкая аккуратными пальцами прямо перед моим носом.       — Да, я слушаю тебя! — опешил я, молясь, что уши мои не подогнулись от вранья наглого.       — Да? Тогда повтори, что я сказала, — хмыкнула гимнастка, вставая на ноги и опуская руки к полу. Я же потупил взгляд в этот самый пол, а она почему-то рассмеялась, — Слушай на этот раз точно, — и она с прежней уверенностью начала заново. Такая счастливая, даже не обращает внимания на других циркачей.       Остальные не были такими радостными, как моё солнце. Они были угрюмы, казалось, что даже озлоблены. Где-то у входа даже ругань была слышна, но я не стал вникать в те крики. Все занимались подготовкой номеров, ведь до этого самого представления оставалось всего две недели. Мало, да? Удача не была моей сильной стороной, раз я пришел в самый пик подготовки. Мы отошли в сторону, где на небольшой высоте смогли составить номер. Он был парным, а Кокоми говорила, что из меня выходит великолепный напарник. Это так льстило и радовало. В тот момент я успел подметить, что у неё до невозможности красивые глаза, а руки нежнее материнских, хотя мать свою я почти уже не помню. Интересно, она пользуется каким-то кремом? Наш переход на высоту под куполом прервала какая-то высокая девушка с короткими волосами. Она прошла в центр, сделала несколько хлопков и все смолкли. Казалось, что никто и не дышал даже.       — Всё должно быть в лучшем виде. Сёгуну не понравится, если что-то будет не так, как она планировала, — громко и четко заявила та девушка, — Сангономия, за собачонкой следишь самостоятельно, — я уже открыл рот, чтобы возразить, но моя знакомая приставила ко рту ладонь и кивнула, — Через неделю буду смотреть каждый номер в отдельности, — и после этих слов она ушла. А я остался в ярости.       — Не задавай никаких вопросов, нам нужно отработать номер, — с той же солнечной улыбкой сказала Кокоми и потянула меня за собой.       — Нет, кто это? — я не собирался играть по её правилам. Я был уверен, что никогда не начну играть по её правилам.       — Сара. Она следит за подготовкой и меняет программу, если ситуация того требует. Не обращай внимания, она всегда такая. — блондинка потянула меня за собой настойчивее, словно боясь чего-то.       Кудзё была неединственной, кто так назвал меня. В течение этой самой недели я слышал ещё несколько предложений за своей спиной, когда меня называли собакой. Словно школьники все вокруг были, но я прикрывал на это глаза. Ежедневные занятия вытягивали из меня все силы, теперь я понимал причину, по которой в цирке не было счастливых людей, а лишь уставшие и серые лица. Но Сангономия всё ещё, изо дня в день, приходила бодрой и радостной. Она высыпалась? Нет, синяки под глазами это подтверждали. Так откуда в ней было столько энергии и желания? Этого мне узнать не получилось. Как бы я не пытался, но узнать не мог. В один из дней, когда я задержался немного, то в раздевалке сидел парень. Мой ровесник, наверное, он был иллюзионистом. Это я запомнил случайно, когда увидел его занятие. Лицо его всегда было спокойным, даже не верилось, что он может развлекать детишек. Только я открыл рот, чтобы поприветствовать его, как тот ладонь поднял и сжал её в кулак. Я замер. Такой жест использовала всегда моя тётка, когда понимала, что терпеть мой голос больше не может. Страх меня накрыл быстро, а уши резко прижались к голове. Чертовы повадки и рефлексы.       — Каэдахара Кадзуха, — сказал светловолосый, ноги с позы лотоса на пол опуская, — У тебя хорошо получается номер под куполом для новичка, — добавил, уже веки поднимая и смотря мне в глаза.       — Спасибо, — после неловкой минутной паузы ответил я, подходя к своим вещам и начиная переодеваться. Теперь было не так жутко, как несколько минут назад. — Кадзуха, ты ведь уже давно здесь, да? — осторожно спросил я, в ответ получил мычание-согласие, поэтому продолжил, — Кокоми, она… Она всегда кажется очень бодрой и отдохнувшей, но ведь у неё намного больше работы, чем у меня.       — Экстази, — перебил меня иллюзионист, проделывая какой-то незамысловатый фокус с картами. Я ошарашенно посмотрел на него, а тот лишь невинно ответил на зрительный контакт. Он видел непонимание во мне, поэтому дополнил свой скорый ответ, — Она принимает экстази. Яркие таблетки по утрам под язык кидает и идет на работу, — подробно описал Каэдахара, вставая со скамейки, закидывая сумку через плечо и направляясь к выходу. — Не уйдешь отсюда и тоже начнешь принимать. Либо будешь толкать наркоту, — пожав плечами, парень вышел с раздевалки, оставляя меня в звенящей тишине.       Наркотики? Сангономия уже давно употребляет? Кто-то продает этот ужас в цирке, где всегда царит радость и веселье? Неужели эта радость — обычное последствие психотропов? Я не спал всю ночь. Я не мог принять факт, который так резко и сильно въелся в мою душу. Мне не хотелось верить, что всё именно так, только вот этот иллюзионист не создавал образ сплетника и балабола. Я никогда и не видел, чтобы он общался с кем-то в нашем коллективе. Мне казалось, что мир уходит из-под ног, ведь даже не думал, что именно этот цирк популярен не просто так. Неужели всех интересовали здесь только наркотики, но не таланты циркачей? Я так и не смог узнать.       В день моего первого представления мне было ещё хуже, чем в тот день, когда я узнал всю правду. Я уже искал запасные варианты, куда я мог бы уйти после своего дебюта под этим куполом, но, как только все узнавали о моем месте работе, то сразу отказывали мне, они думали, что я буду таким же, как и те, кого они уже спасли из этого места — посредником для продажи. Я не мог никуда деться. Когда подготовка была закончена, то на местах я увидел много детей, подростков и взрослых. Погашенный свет дал мне понять, что совсем скоро мы с Кокоми начнем открытие. Её руки уже не казались мне невероятно мягкими, а взгляд — красивым. Я стал замечать за ней много странностей, но говорить с ней об этом не решался. Она казалась всегда абсолютно спокойной, но я теперь я знал, что это лишь до начала её ломки.       Открытие мы провели замечательно, было много оваций, всем, кто пришел за просмотром на «удивительных» людей, понравилось, а это меня утешало. Подглядывая за представлением иллюзионистов и фокусников, я увидел, как те раздавали детям разные игрушки, как и некоторым взрослым, которые улыбались слишком мерзко. Среди людей, раздающих подарки, был и Каэдахара. Им не жалко тратить огромные суммы ради кого-то пакетика с белыми порошком или таблетками, поэтому и людьми я не захотел их считать. Дети же улыбались совсем искренне, хвастаясь родителям своими новыми игрушками. Почему именно в цирке это все было устроено? Я не хотел даже думать об этом, но все мои мысли сводились к этому вопросу. Я был зависим, но от правды.       Гонорар был большим, это почти подкупало меня остаться тут ради зарплаты, только вот пугал тот факт, что и я скоро стану частью этого ужаса. Я не хотел, чтобы из-за меня кто-то пострадал, я хотел сбежать. Я понимал, что если сейчас это все не исправить, то этот нелегальный бизнес станет лишь популярнее. С Кадзухой я стал общаться чаще, несколько раз я даже смог его рассмешить. Играть приветливость и дружелюбие приходилось в компании Кокоми, ведь мы все ещё были напарниками в выступлениях.       — Горо, достань из моей сумки таблетки, пожалуйста, — попросила она меня как-то раз, рукой махнув на свою белую сумку с вещами.       — Что за таблетки? — спросил я, не сдержав свой порыв, но поймал её темный взгляд.       — Витамины, сверху лежат, — как можно спокойнее выдавила девушка, отводя глаза в сторону. Я тогда убедился в словах иллюзиониста.       Моё солнце погасло. Теперь она не казалась мне такой милой и хорошей, как в первые дни, ведь я знал правду. Были и новички, которых я хотел бы уберечь, но понимал, что их, как и меня, уже не возьмут никуда, поэтому рушить их судьбы мне не хотелось. Отдушиной моей стал Каэдахара. Он рассказывал мне о многом, чего я не знал, поэтому моему восхищению не было предела. Юноша, как я узнал с его слов, во многих цирках был, но из этого уже уйти не может, получив угрозы от Сёгуна — нашего директора. Его друг умер от передоза, а когда парень хотел написать на это место заявление, то был аккуратно поддет Райден, которая тонко намекнула на серьезные последствия для всех. Эта история меня сильно напугала, поэтому я понял — выйду из этого дела я только мертвым.       Через пару месяцев я стал думать, что здесь не так уж и плохо. Люди приятные, не мешают жизни, начальство лояльное, интересный опыт. Я так думал из-за того, что других вариантов у меня не было. Я не мог бы уйти куда-либо. Возвращаясь домой, я тихо падал в смущение на кровать, а иногда и по входной двери скатывался. Почему? Я влюбился в Каэдахару. Влюбился так, как влюбляются только школьники, но это было невероятно приятное чувство. При виде него я вилял хвостом, а у меня внутри все жгло, горело так, словно я съел заоблачный перец, но было до невозможности больно, когда наши речи заходили о прошлом. Мы оба покалечены судьбой и её кознями. Иногда он проводил по моим рукам, говоря, что я молодец, а внутри у меня снова всё припекало. Когда же одно такое его касание задержалось дольше обычного, то я в глаза ему смотрел. Мне было страшно, но я подался вперед, касаясь его губ всего на несколько мгновений. Лицо его помрачнело, когда я посмотрел, а уши мои поджались — я чувствовал себя виноватым.       — Уходи, — в половину голоса сказал Кадзуха, — Пожалуйста, уходи. — уже шепотом сказал он, пока на глазах скапливались слезы. Он мне всегда говорил, что боится быть любимым, а я совершил ошибку, сделав такой шаг. Вторая ошибка. Мне пришлось уйти.       С Каэдахарой я потерял абсолютно любой контакт. Мы больше не общались, даже в глаза не смотрели друг другу. Тогда я уставал ещё быстрее, а ночью спать было сложнее, я не чувствовал себя больше живым. Мне казалось, что каждое представление под куполом теперь будет для меня ещё сложнее. Я был рад, что улыбку мою во время номеров никто не видел, потому что она была безобразной настолько, что даже слепой не поверил бы в её искренность. Кокоми тоже не верила, поэтому предлагала мне отвлечься её способом, но я держался.       — Горо, только попробуй, тебе станет легче, — крутясь подле меня, продолжала она, — Я тебе гарантирую это, только доверься, — а в руке её был пакетик с таблеткой. С одной, но такой, какой я её себе и представлял. А я, как дурак, попробовал, лишь бы она отвязалась. Мне стало легче, я заметил огромное количество красок в жизни. Я заметил её.       Целовались мы небрежно, жадно, но были довольны. Я скулил от желания большего, а Сангономия дала всё. Абсолютно всё, о чем я мог думать. Даже больше. Таблетки стали для меня привычными, теперь я понимал её и те ощущения, ту боль, которые она испытывала. Но сейчас я стою на краю многоэтажки, в которой жил, дописываю последние строки в потрепанном дневничке. Это не я был в цирке, а цирк был во мне с самого моего рождения. Чертово Шапито. Я совершаю последнюю, третью, роковую и необратимую ошибку. Все было решено ещё тогда, когда я познакомился с цирковым искусством.