Последняя капля

Всё начинается слишком быстро. Неловкое скольжение дрожащих пальцев, оседающие на коже прозрачные капли, молчание. Перекрестие взглядов: страдающий и жадный, напряженный и разрешающий. Движение. Осторожное, сосредоточенное, обещающее в любой момент обернуться вспять. Касание. Вэнь Кэсин касается губами растекшегося по чужому запястью вина, и что-то внутри него тоже, наконец-то, переливается. Он приникает ближе, остервенело вылизывая и покусывая, мешая сумасшедшую необузданную страсть с благоговейной нежностью, жалящие укусы с легчайшими поцелуями. Вино сладостью растекается по нёбу. Чжоу Цзышу мягко вплетает пальцы другой руки ему в волосы, поглаживает кожу головы. Его словно не беспокоит покрасневшее запястье, чужое жаркое прерывистое дыхание, прикусывающие костяшки пальцев зубы. Вэнь Кэсину больно от его принятия чуть больше, чем от призраков поместья Времен года, и чуть меньше, чем от полного чувств «шиди» — обращения, которое он не хочет и не заслуживает. Ласка с волос перетекает на скулу. Вэнь Кэсин невольно прикрывает глаза, впитывает тепло с жадностью могильного камня, наблюдает из-под ресниц, как Чжоу Цзышу берет кувшин с вином. Пьет. Капли стекают по щеке, цепляются за линию челюсти, падают, теряясь в ослабленном вороте одежд. Вэнь Кэсин тоже хочет там потеряться, вместе с именем, прошлым и гнилой своей сутью. Но Чжоу Цзышу осторожно притягивает его ближе, и любые желания испаряются росой на рассвете. Кожа на вкус как соль, цветочные лепестки и сталь, и вино, и солнце, и у Вэнь Кэсина кружится голова. Его ведёт, тело наливается пряной тяжестью, будто он проглотил натертый перцем горячий стальной шар, и только рука Чжоу Цзышу, всё ещё мягко ласкающая его скулу и щёку, удерживает Вэнь Кэсина в одном положении. А потом тянет ниже. Вино на шее высохло и впиталось в одежду, оставив после себя лишь запах и послевкусие. Но этого никто не замечает. Чжоу Цзышу запрокидывает голову, позволяя выцеловывать его уязвимость, давая достаточно свободы, чтобы Вэнь Кэсин, прикусив на короткое прощание кадык, обласкал вниманием ухо, посасывая мочку и грея её в жаре своего рта. Награда ему — несдержанный вздох и самолично развязанный пояс. — А-Сюй, — Вэнь Кэсин прячет в имени и любовь, и страх, и желание, и разъедающий ржавчиной стыд, но сам спрятаться не может. Ему негде. Он закутан в несколько слоёв одежд, в вереницу масок, в ложь, что оплетает его тончайшей из паутин, но чувствует себя обнаженым и уязвимым под взглядом и прикосновениями родственной души. И прямо сейчас в его силах лишь смотреть, следовать и брать то, что щедро дают, не прося ничего взамен. Как проще было бы, держи Чжоу Цзышу между ними дистанцию. Отвечая на ложь ложью, на тайну тайной и лишь на искренность — искренностью. Но он остается собой, и льёт в сосуд его души, переполненный чёрной и едкой смолой прошлых и будущих грехов, чистейшую воду, будто верит, что ей там найдется место. Будто Вэнь Кэсину найдется место рядом с ним. Верхние одежды птичьими перьями опадают на пол. Чжоу Цзышу небрежно отодвигает их себе за спину, ложится, ворочается, устраиваясь удобнее, и лишь коротко посматривает на замершего Вэнь Кэсина, прячет горечь и лукавство в едва заметной улыбке. Это слишком. Много, сильно, чуждо их привычным танцам-битвам, но тоже хорошо, и Вэнь Кэсин, боясь передумать, перехватывает кувшин, допивает остатки вина и приникает к губам Чжоу Цзышу в крохотном поцелуе. Это упоительно. Вэнь Кэсин мог бы вечность просто касаться, чувствуя сухость тонкой кожи. Купаться в опьяняющем чувстве, что ему это позволено, что его не отталкивают, а, наоборот, стремятся оказаться как можно ближе, почувствовать больше. Может быть, ещё неделю назад он бы шутил и сыпал пошлыми стихами, и брал на себя инициативу, соблазняя и покоряя, но сейчас ему было в радость следовать за Чжоу Цзышу: исполнять его молчаливые просьбы, поддаваться там, где раньше он бы вступил в любовную схватку. Он не хочет думать, что изменилось. Он знает это слишком хорошо, и гонит мысли, въедливые и напористые, от которых раскаленным обручем сдавливает голову. Всхлип, сорвавшийся с губ, звучит в ответ на язык Чжоу Цзышу, сделавший их поцелуй глубже, и на пальцы Чжоу Цзышу, обхватившие шею. Ощущений так много, что у Вэнь Кэсина подламываются руки, и он оседает в родные объятия тяжестью невысказанных слов. Его выдерживают, только хватка сжимается со сладкой, надежной силой. — У нас закончилось вино? — спрашивает Чжоу Цзышу в поцелуй, чередуя слова и прикосновения, запрещая Вэнь Кэсину отстраняться. Тот и не хочет. Чжоу Цзышу в своём стремлении к близости словно расплавил цепи его выдержки, и теперь с радостью довольствуется разгорающимся пламенем последствий. Вэнь Кэсин слепо шарит рукой по столу, чуть не переворачивает последний кувшин с вином, но успевает перехватить его за миг до падения. Замирает вопрошающе, и Чжоу Цзышу с немного раздраженным вздохом сам сдергивает с плеч нательную рубашку. — Лао Вэнь? — А, да, сейчас, — шепчет Вэнь Кэсин, наклоняет сосуд и сразу же пьет капли, что растекаются по груди, животу, задевают грубость шрамов и заполняют до краев ямку пупка. Стоит Вэнь Кэсину провести под ней языком, пальцами сжав сосок, как Чжоу Цзышу изгибается ивовым прутом, дрожит и удивленно стонет, будто уже не ожидал когда-либо издать подобный звук. Вэнь Кэсин восторженно запоминает малейшую реакцию. Чужое удовольствие пьянит сильнее алкоголя, от него ведёт и кружит, и кажется, что в его руках весь мир, и что ноша эта легче пуха. Да и почему «кажется»? Так и есть. Иначе почему тогда нежить Чжоу Цзышу естественнее, чем дышать? Мир вокруг расплывается. Смазываются в единое пятно стены и вазы, вечерняя темень за приоткрытой дверью и мелодично позвякивающая музыка ветра. Вэнь Кэсин и сам истончается. Он забывает про жар в паху и груди, про затекшие ноги, про месть и пугающее в своей неотвратимости будущее, и видит только Чжоу Цзышу: его кожу, которую так приятно целовать, гладить и царапать, его ярко-красный от постоянных прикусываний рот и звуки, которые с него срываются и оседают клеймом на сердце. Видит его желание, столь явное, скрытое лишь единственной преградой, от которой Вэнь Кэсин избавляется уверенным движением. Чжоу Цзышу на это довольно хмыкает и приподнимается на локтях, наблюдая. Вэнь Кэсин снова льёт вино на низ живота. Он следует за стекающими каплями ниже, прикусывает тазовые косточки, оглаживает колени. С особенным старанием он выцеловывает нежную внутреннюю часть бедер: кожа там настолько чувствительная, что Чжоу Цзышу выгибается от малейшего прикосновения. Он увлекается так, что его приходится потянуть за волосы, чтобы отвлечь и намекнуть, где бы его рот хотели бы видеть больше всего. — А-Сюю стоило лишь попросить, — сыто усмехается Вэнь Кэсин, и пусть это лишь тень его привычных улыбок, Чжоу Цзышу наконец-то выглядит успокоенным. — Разве есть что-то, что я не сделал бы ради А-Сюя? Чжоу Цзышу есть, что на это сказать, но он милостиво молчит, и только запрокидывает голову с шипением, когда остатки вина стекают по члену морозным узором. Вэнь Кэсин стряхивает из кувшина последнюю каплю и медленно, никуда не спеша, обводит языком горлышко, жмурится, наслаждаясь. — Вкусно, — сообщает он доверительно, а потом молниеносно, не дожидаясь раздраженного ответа, обхватывает губами головку, дразнит её едва ощутимым прикосновением языка, а после широко лижет, собирая скопившийся вкус. Чжоу Цзышу давится словами и прикусывает пальцы, глуша стон. — Но так ещё вкуснее. Чжоу Цзышу сгибает ноги в коленях, подается бедрами навстречу жару, стремясь продлить прикосновение, и Вэнь Кэсину приходится отстраниться и с силой прижать его к полу, прежде чем продолжить ласку. Под пальцами дрожат напряженные мышцы. Жарко. Одежды липнут к телу и трут, длинные рукава путаются, волосы растрепаны и клеятся к мокрому от пота и красному от румянца лицу, а про губы и говорить нечего — но Вэнь Кэсин видит только желание и восхищение во взгляде Чжоу Цзышу. И старается усерднее. Своё удовольствие давно ушло на второй план, жаждущая прикосновения плоть молчит, как накрытая тканью клетка с певчими птицами. И пусть это причиняет почти мучительную боль, Вэнь Кэсин радуется ей. Лаская Чжоу Цзышу, отдавая ему свою любовь, он наконец-то чувствует, как давление внутри него становится меньше. Хоть так. Поэтому, когда наслаждение достигает пика, а рот заполняет семя, Вэнь Кэсин не касается себя и не ждет ответной любезности. Вместо этого, он накрывает оглушенного удовольствием Чжоу Цзышу своими верхними одеждами и, прежде чем уйти, целует его в лоб, замирая на несколько мгновений. Запоминая. На языке растекается горечь сожаления: даже если он каким-то чудом переживет эту ночь, позволят ли ему подойти так близко? Вэнь Кэсин знает, что нет, и давит усмешку, целуя последний раз, прежде чем выскальзывает из комнаты. Ему ещё предстоит забрать флейту и пурпурный плащ.