Мой любимый змей-искуситель

Ужасно. Когда ты полностью растворяешься в человеке – страшно. Особенно когда этот человек твой друг, вы почти семья, черт возьми, одни из самых близких людей друг для друга….. И конечно Чан корит себя почти каждую свободную секунду за эти чувства, которые не успел вовремя остановить, обуздать и подавить. Он разрушил себя, погрязнув в веснушках, похожих на россыпь арктических льдин, маленькие айсберги, которые разрезают бледную кожу, оставляя яркие шрамы глубоко под ребрами. Он влюблен. Так сильно, что хочется спрятаться от самого себя, сбежать или исчезнуть. Любить Феликса невыносимо, желать его неправильно, потому и молчит Чан о своих чувствах, с разрезающей душевной болью наблюдая, как его маленькая льдинка тает в руках других. Это походило на какое-то сумасшествие, будто он тронулся умом, растекшись смертельным ядом под мягкой кожей любимого человека. Потому что он эгоистично сильно хотел забрать Феликса себе, схватить в охапку и спрятать от чужих глаз, которые никогда не увидят в маленькой льдинке то чистое и глубокое, что видит в нем Чан. Но Феликс никогда не полюбит его в ответ, не посмотрит с той нежностью, которую дарит другим. Для него Чан – авторитет, которого даже обнимать порой страшно. И это тоже его вина. Потому что сам когда-то в самом начале их пути оттолкнул от себя веснушчатое счастье, ведь был настолько занят группой, что даже не замечал, как маленькие ладошки чуть дрожали, когда тянулись к сильным лидерским рукам, которые раз за разом отталкивали, заставляя по детски обижаться и закрываться все сильнее с каждым днем. И пока Чан боялся, отталкивал, пытаясь спасти Феликса от себя и своих греховных желаний, тот нашел в других утешение, больше не желая касаться хена, которому плевать. И Чана разрывало жалящее чувство ненависти к самому себе, которое перекрывало кислород, превращая его в холодную стену, к которой не подберешься. Для всех Феликс солнце и ангел, которого и касаться то страшно – обожжет. Для Чана он маленькая льдинка и чертов дьявол, потому что каждое касание приносит невыносимую боль, когда ледяная крошка вонзается в сердце, оставляя миллиарды маленьких, еле заметных ран, которые больше не затягивались, только жгли порой и саднили. И взгляд этот дьявольски черствый, который рушил в нем все живое, заставляя проваливаться сквозь землю сразу в преисподнюю, не давая шанса его грязной душе гореть в очищающем огне чистилища, чтобы искупить все свои грехи. Он увяз в этих глазах бездонных и полюбил так сильно, что выхода из этого ада уже не найти.

*****

Чан спит мало. Потому что как только глаза закрываются, он видит россыпь веснушек и глаза, в которых он смерть свою нашел. Грезить о юном мальчишке аморально, но любовь эта оказалась настолько губительной, что разрушила в нем всю ту нравственную чистоту, которую он так бережно пытался в себе сохранить. Маленькая льдинка оказалась чудовищно ядовитым веществом. Пытаясь сбежать от этих чувств, Чан почти потерял себя в текстах, выписывая ручкой каждое мгновение нестерпимой боли и безответной любви. В его старом блокноте собраны все его переживания, всё, что он никогда не решится сказать вслух. Каждая рана – это новая песня, которая сохранится лишь здесь, на бумаге. На репетиции он ходит как на смертную казнь. Потому что находиться так близко и одновременно так далеко жестокая пытка. Он стоит вроде совсем рядом, дышит с ним одним воздухом, но между ними будто электрический разряд, перешагнешь за черту и погибнешь. Это напряжение, которое исходит от них с Феликсом, ощущают все, но молчат, не желая сделать еще хуже. «Хуже некуда» думает про себя Чан, когда его вновь одаривают самым холодным взглядом сквозь отражение в зеркале, посылая табун ледяных мурашек, которые оседают на легких морозной коркой. Ледяной принц, не иначе. И Чан готов преклоняться перед его красотой, растоптать все остатки гордости и пасть на колени, вытянув в проигрыше руки, держа в ладонях собственное сердце. - Хен, все в порядке? – на его плечи опускаются чьи-то руки, от чего он вздрагивает, слишком глубоко забравшись в свои мысли, - Мы можем на сегодня закончить, если ты устал. Сынмин смотрит с искренней заботой и Чану чертовски стыдно за то, что он не может совладать с собственными чувствами, вынуждая тем самым людей вокруг себя переживать. - Нет, Сынмин-и, все хорошо, - он одаривает младшего мягкой улыбкой и тот отвечает тем же, похлопывая в ободряющем жесте по плечам. Он отходит в угол зала, откручивая крышку бутылки с прохладной водой, чтобы немного прийти в себя. Ему хочется наконец то отпустить ноющие и терзающие сознание чувства, стать прежним Чаном, в сердце которого не было места любви. В сердце которого не проникли смертоносной печатью чужие веснушки. Он обязан быть сильным, иначе все разрушится. Он не может все разрушить. Но Все Рушится. Когда его взгляд цепляется за прижатые друг к другу тела, когда в его сознание проникает чужой шепот и смех, когда он видит до рваных дыр в груди тесные объятия – все рушится. Феликс сходит с ума от Чанбина. Чанбин позволяет Феликсу цепляться за него как за спасательный круг и это так ничтожно ужасно. И Чана кроет невероятно сильно, сердце бьется где-то в горле, а мерзкий ревностный яд растекается по венам, разъедая все чувства и стекая куда-то под ноги грязной лужей. Ему хочется Феликса себе, хочется, чтобы он вот так смотрел на него, а не на Чанбина. Но все, чего он навечно удостаивается – это ледяной взгляд, безжалостно растаптывающий всю его любовь. Хочется завыть от безысходности. Накричать. Ударить. Но он не сделает ничего, потому что не имеет ни малейшего права лезть в их взаимоотношения. Он непрошенный гость в мире двух людей. Но легче ведь от этого не становится ни на грамм, он словно оголенный провод стоит и сдвинуться с места не может, даже взгляд оторвать не в силах. Просто смотрит и до крови цепляется пальцами за внутреннюю сторону ладони. А Феликс смеется слишком громко и взглядом мимолетным выжигает в душе лидера «посмотри на то, что никогда не достанется тебе». И это уже похоже на какой-то безумный сюр. Будто его за что-то наказывают, будто пытаются испытать его выдержку, которой попросту не осталось. Он на грани и кажется, что сейчас хватит одной маленькой пылинке осесть на его плечи, и он сорвется, разрушит все, оставив лишь гаснущие искорки несказанных чувств. Феликс изучил его вдоль и поперек, может считать его состояние с закрытыми глазами и ломает его намеренно и хладнокровно. Касается щеки Чанбина губами, почти невесомо, но смотрит в глаза лидера, смотрит и рушит все до победного, словно змей-искуситель отождествляется с Сатаной и испепеляет то последнее святое, что хранил глубоко под кожей Чан. Да Все Рушится. Внутренний зверь обнимает нежно за ребра, а потом зажимает в тиски, обжигая изнутри адским огнем. Он не помнит себя всю оставшуюся тренировку, будто в агонии ждет конца и как только в кармане вибрацией отдает сигнал будильника он смотрит сквозь всех на эту ледяную россыпь веснушек и просит остаться. - Ну нет, пожалуйста, - театрально хнычет Феликс, указывая маленькой ладошкой на Чанбина, еще сильнее пуская по венам старшего раскаленную лаву, - Мы с хеном договорились посмотреть вместе кино. Чан переводит взгляд на друга и тот смотрит виновато, будто все прекрасно понимает и оттого чувствует себя неловко. Ему Феликс не нужен в том плане, в котором младший себя активно предлагает. Но оттолкнуть от себя это чудо никто и никогда не сможет. И конечно Чанбин не дурак, видит, как лидер, будто загнанный в клетку хищник, мечется из угла в угол и желает это чудо забрать себе. - Эй, Ликс-и, все в порядке, - подает голос Чанбин, аккуратно убирая прилипшие к потному лбу влажные пряди, - Доработай с Чаном нужные части и после мы посмотрим хоть всю коллекцию твоих любимых фильмов, договорились? Младший активно кивает и виснет на плечах Чанбина, пока Чан пытается хоть немного остудить разливающийся под кожей вулкан. Но безуспешно, потому что внутренний зверь проснулся и длинными коготками царапает гниющие внутренности, принося восхитительную боль. - Чанбин, оставь нас! – несдержанно рычит лидер, от чего Феликс заметно вздрагивает и наконец-то отходит в сторонку. Чанбин устало выдыхает и подходит к взбешенному другу. - Чан, прошу, не натвори ничего, о чем после будешь жалеть, - еле слышно шепчет он, хлопая по груди и ощущая, как под ладонью в агонии разрывается чужое сердце, - Не хочу, чтобы ты погубил и себя, и его. Чанбин уже на выходе кидает последний взгляд на Феликса, который вжался в угол напуганным котенком, а после закрывает дверь, оставляя двух человек задыхаться этой ядовитой атмосферой. Тишина Удушающая, губительная тишина, которая рушит все то прекрасное и красивое, что было когда-то между ними. И будь Чан хоть немного в себе, будь он прежним Чаном – он бы никогда не позволил Феликсу вот так ощущать себя рядом. Но они заигрались, запутались в собственных чувствах и превратились в два жестоких айсберга, об которые сами и разбились. Чан больше не принадлежит себе. Он бесследно исчез, растворился в маленькой льдинке, превратившись в безжизненное тело, которое вот-вот сломается и рухнет на землю с оглушительным эхом разбившихся осколков его некогда прекрасного и чистого сердца. И если уж гибель его неизбежна, то он дойдет до конца, разрушит, перешагнет за опасную черту и не оставит между ними даже пепла. Чувство ревности и эгоистичной обиды за нелюбовь разбудило в нем того самого зверя, которого он так долго сдерживал, заключив в кандалы, но маленькая льдинка разорвала цепи, нарочно пробудив то, что никогда не должно было вырваться наружу. Острые когти рвут незажившие раны, вынуждая рассудок помутнеть от невыносимой боли. Показательное равнодушие оставляло под кожей шрамы, которые после выцветут и останутся уродливым воспоминанием уродливой любви. Но сейчас Он обязан Все уничтожить. И он делает это. Когда вжимает Феликса в зеркало и видит глаза большие, наполненные страхом и непониманием – он уничтожает все. Когда маленькие ладони врезаются в широкую грудь, пытаясь остановить неизбежное, но Чан одной рукой хватает за оба запястья и сжимает их над веснушчатой головой – он уничтожает все. Когда слышит тихое «не надо», но заглушает шепот касанием губ – он уничтожает все. Когда целует отчаянно, остервенело, а по стенам эхом ударяются их тихие всхлипы – он уничтожает все. Еле слышное «прости» сквозь вязкие, безумные поцелуи. Тысячи, миллионы, миллиарды «прости» в самые губы. Он вкладывает в эти слова всю боль, все отчаяние, всю любовь, все те чувства, о которых не мог сказать, которые не передал бы словами. Плачет, целует, просит простить, а потом отпускает погибающую бабочку, которой своими же руками крылья поломал. Только бабочка застыла в углу словно изваяние, даже дышать, кажется, больше не может. И Чан так сильно, так невозможно сильно будет себя ненавидеть за то, что натворил, за то, что не сдержался, сломался и уничтожил. Посмотреть маленькой льдинке в глаза безумно хочется, но мужества не хватает, поэтому он бежит оттуда как прокаженный, оставляя маленькую льдинку, которая вот-вот превратится в огромный, ледяной айсберг. Чан бежит по коридору от себя, от своих чувств, но тело немеет, а рвущееся сердце больно ударяется о грудную клетку. Губы покалывают, все еще храня тепло чужих, теплых и таких родных. Он сорвался, эгоистично и подло поступил с человеком, которого любит. Так сильно любит, и порой кажется, что так любить просто невозможно. Он задыхается от этой любви, и этой любовью душит Феликса. - Чан! – его окликают, вынуждая резко остановиться, а потом перед ним возникает лицо Чанбина, и он видит в его глазах гнев и разочарование, - Твою мать, Чан, что ты натворил? Банчан шумно выдыхает и сжимает кулаки. Хочется провалиться сквозь земную кору, но он даже этого не может себе позволить. - Ты видел его? – это единственное, что волнует Чана сейчас, единственное, что его волновало всегда. - Видел, к сожалению, - Чанбин издает истеричный смешок и качает головой, - Видел, Чан, поэтому ответь мне, какого черта ты это сделал? Ты не можешь насильно заставить себя полюбить, и ты это знаешь. Так какого черта тогда, Чан? - Я идиот, - кратко резюмирует лидер, - Я придурок, я это знаю. Я, блять, просто не смог, понимаешь? Видеть то, как он смотрит на тебя, как обнимает тебя, как тянется к тебе… это больно, это пиздец как больно. Потому что каждый раз, делая это, он смотрит на меня. Он смотрит так, будто знает о моих чувствах абсолютно все и будто специально топчется по ним, пытаясь что-то доказать мне. И я каждый раз смотрю в ответ, потому что пытаюсь найти в его глазах хоть что-то, но сталкиваюсь лишь с леденящим душу холодом. Голос срывается на последних словах и, кажется, что внутри все действительно заледенело. Это такое красивое безумие – так безнадежно полюбить ангела, в душе которого живет сатана. - Я знаю, Чан, знаю, я не слепой, - Чанбин кладет ладони на плечи друга и сжимает их, пытаясь чуть приободрить, - Но только как быть дальше? Как ты исправишь то, что сделал? Уже ничего не будет как прежде, потому что ты перешел черту. Что-то липкое и вяжущее расползалось по ребрам, заставляя сердце биться так громко, будто еще секунда и оно разлетится на осколки, разрывая еле живую плоть. Кажется, в первый раз он действительно не знает, как все исправить. Он совершил слишком большую ошибку, и эта ошибка затуманивает разум, делая его неожиданно слабым и беспомощным даже перед самим собой. Мерзкое и паршивое чувство скручивает в тугой узел внутренности. - Мне жаль, - последнее, что может произнести Чан, прежде чем уйти. «Уже ничего не будет как прежде, потому что ты перешел черту.» Чан падает на холодные простыни и происходит самое опасное: он остается один на один с самим собой. От себя не сбежишь, не спрячешься, а еще себя не обманешь. Он поступил так нечестно и так импульсивно. Но воспоминания о поцелуе, о губах, которые оказались такими мягкими и сладкими и которые так нежно и медленно отвечали на грубые поцелуи Чана, вибрацией отдавали где-то под кожей, запуская волну мурашек прямо по позвонкам. Которые Отвечали. Только сейчас он осознает, что его губ в ответ касались чужие губы. Чан ухмыляется своим же мыслям. До какого уровня отчаяния он дошел, если, правда, посмел даже на секунду подумать, что Феликс мог ответить на этот поцелуй. Как он мог забыть о тихих всхлипах, о дрожащем, маленьком теле, о напуганных глазах? Он обещал быть для Феликса семьей, защищать его и беречь, а в итоге сам же погубил. Чертов мазохист, который осознанно спустился в самый ад и забрал с собой чистого ангела, приговаривая того к вечным мукам. Он ранил его невероятно сильно, а после оставил маленькую льдинку содрогаться от бесконечных слез на холодном полу. Чан больше не посмеет его коснуться, потому что теперь каждое касание будет оставлять ожоги на коже и под ней. Он спрячет свои чувства, вновь наденет на себя кандалы, но никогда не позволит себе даже подумать о Феликсе, как о человеке, который полюбит его в ответ. Феликс не полюбит, и больше никогда не доверится. Чан своими же руками разрезал ту тонкую нить, что связывала их друг с другом. Он оставил огромную трещину в маленьком сердце веснушчатого, которую Феликс снова будет отчаянно склеивать объятиями с другими. Он ведь так старательно склеивал все те маленькие, еле заметные трещинки, которые раз за разом образовывались после того, как Чан отталкивал его, так что ему будет стоить склеить еще одну?

******

Нежеланное утро наступает слишком быстро. И страх расползается едким дымом по легким, вызывая тошноту. Он стал хозяином разбитого вдребезги сердца, и увидеть свое творение воочию будет просто невыносимо. Встав с кровати он смотрит на свое отражение и единственное, о чем он мечтает – это разнести хрупкое стекло к чертям, лишь бы не видеть собственное отражение. Он видит в своих зрачках пустоту и грязь, которая постепенно заполняет его изнутри. И он тонет в этой грязи, из которой ни за что не выбраться, не спастись. Он медленными, выверенными шажками идет в сторону кухни и чувствует, как трясутся поджилки. Непозволительная слабость, но сделать с этим он уже ничего не может. Поэтому он входит на кухню, сжимая кулаки до побелевших костяшек, короткие ногти впиваются в ладонь, когда он моментально сталкивается глазами с маленькой, еле заметной тенью в самом углу стола. Словно фарфоровая куколка, кажется, будто живая, но внутри оглушающая пустота. И эта куколка слишком хрупкая, ее бы хранить как великую ценность, но она попала в руки, которые не сумели ее удержать. «Полюбуйся, что ты сотворил со своей Галатеей, надеюсь, тебе нравится, Пигмалион» Чан боится сдвинуться с места, просто замер на входе и взгляда оторвать от него не может. У Феликса глаза красные, опухшие, в них столько боли граничащей с пустотой. Он видит пред собой леденящий душу айсберг и мурашки медленно проникают прямо под кожу, щекоча солнечное сплетение. Чанбин громко кашляет, пытаясь обратить внимание на себя, и кивком указывает на стул. Чан заметно вздрагивает и усаживается максимально далеко от Феликса, чтобы ядовитый воздух между ними не коснулся остальных. Он изуродовал все красивое и чистое, что было в маленькой льдинке и не оставил им ни единого шанса быть счастливыми. Феликс будто и не дышит вовсе, утонув в огромной черной толстовке, желая спрятаться от любопытных взглядов мемберов и….. от этого взгляда, который губит его так хладнокровно. Он сдерживает рвущиеся наружу слезы, которые медленно собираются в уголках глаз. Поджимает, кусает до мелких ранок сухие губы и сжимает колени с такой силой, будто это может его спасти. Чан видит это. Видит все, каждый вздох, каждый взмах ресниц в попытке остановить непрошеные слезы. Он видит, потому что изучил Феликса настолько хорошо, что порой кажется, будто он знает его лучше, чем себя. И он видит это теперь изо дня в день. Феликс будто почти не существует, словно это лишь призрак той маленькой льдинки, которую однажды так сильно полюбил Чан. Он не знает, бьется ли все еще сердце Феликса, но его уже давно молчит. Между ними теперь не просто айсберги, а самые настоящие ледники. Они не говорят друг с другом совсем, Феликс даже в глаза отказывается смотреть и это так чудовищно больно. Он потерял его навсегда. «Я был готов залечить все твои раны, но ты в ответ разреза́л мои зажившие шрамы». Между ними не осталось ничего, Чан, как и мечтал, уничтожил все до последней капли, но душу рвет от желания еще хотя бы на миг ощутить теплоту чужих губ на своих. Хочется выть, царапать стены, но единственное, что ему остается, это осознанно причинять себе физическую боль, чтобы хоть на секунду унять душевную. И так продолжалось бы вечность, но кто-то должен был однажды снова сорваться.

******

Спустя 2 недели Чан лежал в своей кровати и прокручивал в голове снова и снова момент, когда два сердца разлетелись, рассыпались мелкими осколками. Боль ведь должна утихнуть, верно? Так какого черта не становится легче? От ненависти к самому себе рвет крышу, и он бросает подушку в стену, совсем как маленький ребенок. В этот момент дверь в спальню открывается, и полоска света тонкой линией скользит по стенам. Чан медленно поднимает глаза и мгновенно перестает дышать. В дверном проеме он видит крошечный силуэт, в растянутой футболке, которая вечно соскальзывает с худощавого плеча, открывая вид на изящные, острые ключицы. На голове Феликса полнейший беспорядок и это так невыносимо красиво. Чану кажется, что это сон, и он машет головой, чтобы проснуться и не тешить себя надеждами, которых и быть не должно. Но Феликс никуда не исчезает, смотрит на него сонными глазками и голову набок склоняет, а на губах появляется легкая ухмылка. Его забавляет видеть хена таким потерянным и Феликсу чертовски приятно осознавать, что это он на него так влияет. Он упивается слабостью Чана пред ним. Старший набирается сил и наконец решается произнести хоть слово. - Феликс, что ты здесь дел…… Он не успевает договорить, потому что Феликс решительно отталкивается от двери и резко седлает мощные бедра хена, выбивая из него весь воздух от неожиданности. Чан плохо осознаёт происходящее, внутри пылает пожар, когда он чувствует тяжесть хрупкого тела на своих бёдрах. Феликс не его видение, вот он абсолютно реальный сидит и едко ухмыляется, замечая растерянность старшего. «Я буду играть с тобой, пока ты не признаешь поражение. Но я готов поддаться тебе, потому что люблю тебя». Кадык дёрнулся и он тяжело сглотнул, рассматривая новый, ещё не изученный взгляд маленькой льдинки. В нем не было прежней отстранённости, не было морозного холода и страха. Нет. Он уловил в его взгляде что-то совсем иное, но безумно притягательное и опасное. Куда-то делся затравленный взгляд, который он видел на протяжении двух недель, теперь он столкнулся с глазами, которые обязательно его погубят. Феликс взглядом сдирал с него кожу, обнажая чувства до предела и бегал глазами по его лицу, будто пытаясь найти что-то важное. Чан готов отдать ему все до последней капли, даже после остаться ни с чем, лишь бы ощутить ещё хоть раз тепло губ на своих. Мазохизм в чистом виде, но ему это почему-то безумно нравится. Да и вообще все, что связано с веснушчатым нравится так сильно, что доводит до безумия. Он готов полюбить все раны, каждый шрамик под кожей, если их создатель Феликс Ли. Чан не понимал, что происходит, пока Феликс на пробу не двинулся, прижимаясь собственным возбуждением к чужому, а после моментально замер, выжидая реакцию Чана. Тот смотрел на него с нескрываемым обожанием, но боялся снова причинить боль, снова ранить и перейти черту. Чан снова в своём желании обезопасить младшего делал только хуже и тормозил. Феликс поморщился и заерзал, почти хныча и капризничая. Ему не хватало более тесного контакта, хотелось почувствовать хена каждой клеточкой кожи, разделить мурашки на двоих, но Чан как обычно не давал желаемых эмоций и это чертовски раздражало. Он схватился за края собственной футболки и практически сорвал с себя, швыряя куда то в сторону. Нервы были на пределе, желание затуманивало разум, а стеснение ушло на второй план. Феликс схватил руки чана и опустил их на свою талию, мгновенно ощущая жар от чужих касаний. На лбу Чана появилась испарина, он закусывал губы и сжимал челюсти. Сдерживался. Только Феликсу это не нужно, ему хочется Чана. Целиком хочется. Он бы сожрал его, поглотил без остатка, лишь бы тот стал хотя бы на одну ночь, хотя бы на час его. Он смотрит на Чана сверху вниз, его зрачки расширились настолько сильно, что заполнили всю радужку глаз, делая его похожим на настоящего змея искусителя. Чан со свистом выдыхает еле слышное «черт», когда видит, каким нуждающимся сейчас выглядит маленькая льдинка. Он боится сорваться так сильно, что сдерживает себя до жгучей боли в висках. Слишком опасно, слишком близко, слишком желанно. Но Феликс не сдастся, пока не получит своё, потому опирается руками сбоку от головы Чана и опускается к его лицу. Горячее дыхание опаляет и, кажется, что они оба сейчас сгорят. Феликс невесомо касается губами его губ и почти заскулив умоляет: - Я отдаю тебе всего себя, хен, сделай уже хоть что-нибудь. Чан на это почти рычит. Он знает, что с ним играют, знает, что Феликс упивается этим превосходством над ним и делает все, чтобы сводить старшего с ума. Все чувства оголены до предела, они обнажились друг перед другом не физически, а эмоционально. Чан жмурится до звёзд перед глазами, но все же срывается и сжимает тонкую талию с такой силой, что завтра на этом месте обязательно появятся синяки. Он водит пальцами по нежной коже, чувствуя, как под ними образуются мурашки. Феликс на каждое касание реагирует настолько остро, что, кажется, будто он ждал этого целую вечность. Он не может перестать ерзать, придавливая бока старшего коленями и вжимаясь в его тело своим. Чан оглаживает спину, бегает пальцами по выпирающему позвонку и ощущает, как кожа под его ладонями горит. Неужели веснушчатый настолько сильно и так давно жаждал этого? Феликс зарывается лицом в шею старшего, носом водит по яремной вене и поцелуями бабочками покрывает выпирающие ключицы старшего, медленно поднимаясь и оставляя след на кадыке. Чан в ступоре от нетерпеливости младшего. Он и представить себе не мог, что Феликс может быть таким. Но судя по тому, как дрожит в его руках хрупкое тело, как раскраснелись веснушчатые щечки и как из глаз стали слетать беспорядочные слёзы, а губы трястись, было ясно: Феликс не может совладать с эмоциями и весь сейчас как оголенный провод. Чану стоит успокоить его, пока Феликс от переизбытка эмоций не потерял сознание. Он аккуратно приподнимает его лицо за подбородок и касается губами щеки, сцеловывая непрошенные слёзы и пытаясь не оставить без внимания ни одну из тысячи любимых веснушек. Феликс шумно выдыхает и подставляется под поцелуи, желая большего. Цепляется за плечи и сжимает их с такой силой, что футболка на спине старшего натягивается, от чего спина оголяется, и он чувствует прохладный ветерок, резко опаляющий его кожу. Чан касается губами мочки уха и аккуратно посасывает ее, на что Феликс реагирует моментально и издаёт первый хриплый стон. - Тише, Ликс-и, прошу тебя, - за стеной с обеих сторон находятся мемберы, и было бы неправильно, если бы их близость вышла за пределы этой комнаты, - Ч-ш-ш-ш, ну же, успокойся, ты же не хочешь, чтобы нас услышали ребята? Феликс машет головой и зажимает нижнюю губу передними зубами, пытаясь хотя бы немного успокоиться. Даже сейчас он выглядит невероятно мило и Чан улыбается, зачёсывая ладонью лезущие в глаза пряди. Феликс мурлыкает и жмётся ближе. - Чан, пожалуйста, - веснушчатый скулит и морщится, закусывая губы до мелких ранок, - Больно, хен. Старший опускает глаза вниз и видит заметный бугорок, натягивающий ткань шорт спереди. Он хватается за кромку шорт, и Феликс моментально приподнимает бёдра, желая поскорее освободиться от неприятных ощущений. Чан не медлит и спускает шорты, осознавая, что все это время под ними не было боксеров. Феликс сейчас на нем полностью обнаженный и такой желанный, готовый отдаться ему всецело. Чан хватает его за запястья и резким движением сталкивает с себя, опуская податливое тело на мятые простыни. Феликс дуреет от силы и властности старшего, но продолжает играться, не желая сдаваться так легко. Это звучит смешно, учитывая, как две минуты назад он со слезами на глазах умолял его сделать с ним что угодно. Но он знает свою безнаказанность и потому делает все, что пожелает. Игриво хлопая глазками, он сводит колени, не давая Чану полюбоваться им, а потом и вовсе переворачивается на живот, выставляя на показ свой зад и виляя ножками в воздухе. Где-то отдалённо он слышит участившееся дыхание старшего, слышит как он почти рычит сквозь сомкнутые губы и втягивает воздух в лёгкие. Феликс улыбается и готовится снова праздновать свой триумф, но улыбку с лица стирает громкий шлепок и жгущее ощущение на коже. Он морщится от неожиданной боли, но эта боль не приносит дискомфорта, скорее наоборот, доводит до сладкого безумия, когда боль граничит с удовольствием. Он приподнял зад и глянул на Чана через плечо: да, именно таким он желал его видеть. Безумный взгляд, готовый разорвать его на части, пугающий и завораживающий. Но в нем столько читаемой любви и нежности, что даже страшно, разве могут люди вот так любить? - Сделай так ещё раз, - шепчет Феликс, виляя попой. Чан приближается к нему, так медленно, будто хищник готовится напасть на свою добычу. Младший хватается руками за простыни и натягивает на себя, готовясь снова ощутить эту боль. Удар не заставляет себя ждать, и Феликс шипит, закатывая глаза от удовольствия. Кожа горит, жжёт и саднит, а прохладный воздух от кондиционера усиливает ощущения. Чан оглаживает кончиками пальцев красные следы, а после наклоняется, оставляя мягкие поцелуи на ягодицах. Феликс всхлипывает от неожиданности и подаётся назад, желая сильнее чувствовать старшего рядом. От ягодиц он спускается ниже, выцеловывая каждый миллиметр его тела, надавливает ладонью на вспотевшую спину младшего и заставляя полностью опуститься на кровать. Феликс морщится, когда возбужденный и чувствительный член касается жесткого матраса. Он слышит где-то позади себя шуршание одежды, видит, как сначала футболка, а после и спортивные брюки с боксёрами летят на пол. Он грызёт внутреннюю сторону щеки, осознавая, что Чан сейчас абсолютно голый где-то совсем рядом. Желание затуманивает разум, но он послушно ждёт, зная, что сейчас пришло время Чана немного поиграть с ним. Феликс резко выдыхает, когда мускулистые руки опускаются на простыни сбоку от его головы, а сильное тело вдавливает его всем своим весом в матрас. Горячее дыхание опаляет ухо и Чан с наслаждением хватает его за волосы, чуть сжимая в кулаке и оттягивая назад, обнажая красивую, тонкую шею, которую сразу же одаривает сотнями поцелуев, безжалостно оставляя яркие следы, которые завтра превратятся в темные созвездия. Феликс сейчас под ним такой крошечный, такой податливый и желанный, хочется впечатать его в себя и стать единым целым, чтобы никто и никогда не посмел даже взглянуть на него. Но он никогда не посягнёт на его свободу, прекрасно осознавая, что Феликс и сам больше не пожелает быть с кем-то другим. Соскучившись по любимым веснушкам, он переворачивает его на спину и видит, что с ним происходит полнейшее безобразие: раскрасневшийся, дрожащий, мокрый мальчик, требующий к себе больше внимания и готовый пойти на все, лишь бы им овладели сильные руки любимого хена. Чан от этого вида не может сдержаться и припадает к припухшим губам. Поцелуй получается грязный, тягучий, они обмениваются слюной и играются языками, наслаждаясь тем, как соприкасаются их тела кожа к коже. Феликс обнимает старшего за шею и старается прижать к себе ещё сильнее, но они итак близки до предела. Осторожно разрывая поцелуй, Чан опускается к набухшим от возбуждения соскам, медленно посасывая сначала один, потом второй и слегка покусывая, получая от Феликса невероятно красивые стоны. Отрываясь, он сильнее разводит худые ножки в стороны, открывая себе вид на сочащийся предэякулятом член, который подёргивался от каждого касания. Он ухмыляется, заглядывая в почерневшие глаза младшего, который ерзал на простынях и обхватывает ладонью возбужденный орган, размазывая естественную смазку по основанию движениями руки вверх-вниз. Феликс закатывает глаза от удовольствия и издаёт громкий стон, который сразу заглушает ладонью. Ведь хен сказал быть тише, а Феликс не хочет расстраивать его. Чан увеличивает ритм и усиливает давление, надавливая на уздечку, от чего бёдра младшего взлетают вверх и он, забыв о стеснении, сам толкается в кулак, желая быстрее получить разрядку. Но Чан все ещё помнит, как жестоко все это время игрался с ним Феликс и потому резко останавливается, наблюдая, как в немом шоке раскрываются глаза младшего, который уже ощущал знакомую теплоту внизу живота. - Какого черта, Чан, - хнычет младший, елозя ногами по простыне, - Я же почти.... я был так близок. - Я знаю, но ты же хочешь кончить от моего члена, а не руки, верно? - он стирает большим пальцем хлынувшие из уголков глаз слёзы и оставляет легкий поцелуй на губах. Феликс активно кивает и раздвигает ноги ещё шире, приглашая Чана поскорее заполнить его. Чан встаёт с кровати и ищет в ящике стола новую банку смазки и презерватив, кидая все на простыни и усаживаясь обратно между ног младшего. Тот привстает на локтях и тянется к упаковке, разрывая ее и желая помочь хену. Он смотрит на него исподлобья, поджимает губки и еле слышно спрашивает: - Я могу? Чан моментально кивает, не в силах отказать любимому мальчику. Тот раскатывает презерватив дрожащими руками по стволу, а после целует старшего и откидывается обратно на простыни, дрожа от нетерпения. Чан выдавливает на пальцы достаточно большое количество смазки, растирая ее между пальцев, а после приставляет указательный палец к сжимающемуся колечку мышц, медленно проталкивая его вглубь и удивляясь как легко он проходит. Он вскидывает брови вверх и смотрит на Феликса вопросительно, а тот грызёт губы и краснеет, смущаясь собственной подготовки. - Мой хороший мальчик готовился? - спрашивает Чан, проталкивая второй палец и так же не чувствуя сопротивления. - Мгхм, д-да, черт, пожалуйста, быстрее, хен. Чан ощущал, как влажно и тесно внутри Феликса и от одной мысли о том, что через пару минут он окажется в нем - готов был пасть смертью храбрых. Поняв, что младший достаточно растянут Чан размазал смазку по основанию члена и приставил головку к проходу, медленно проталкиваясь глубже. Феликс от незнакомых ранее ощущений цепляется за плечи хена, короткими ноготками царапая кожу. Он сам толкается навстречу и Чан входит в него полностью, прижимаясь бёдрами к ягодицам. Он целует трясущиеся колени и убирает влажную чёлку со лба, наслаждаясь, как трепещут реснички младшего и краснеют щечки. В Феликсе узко и горячо до взрывающихся звёзд перед глазами, кажется, что если Чан сдвинется хоть на миллиметр, то сразу кончит. Феликс приподнимает голову и смазано целует его в подбородок, обвивая руками мощную шею, а ноги закидывая и переплетая за спиной. Чан воспринял это как знак, что он готов, и медленно выходит из него, оставляя в нем только головку, а потом резко вонзается по самые яйца, выбивая из Феликса сдавленный стон. Он набирает сразу беспощадный ритм и веснушчатый зажимает рот ладонью, пытаясь заглушить вырывающиеся стоны. Раз за разом он попадает головкой прямо по простате, от чего тело Феликса становится совсем слабым, а ноги, переплетённые за спиной, безвольно соскальзывают. Чан над ним тихо рычит, передними зубами зажимая нижнюю губу. Становится настолько невыносимо хорошо, что Феликс всхлипывает, намереваясь вот-вот разрыдаться. Длинная цепочка, свисающая с шеи Чана, при каждом толчке бьет его по подбородку и Феликс, не выдерживая, хватает ее зубами. Задушенные стоны, шлёпки кожа о кожу, скрип матраса и скомканное под ногами одеяло - это все сводило с ума и приближало к скорой разрядке. Феликс втягивает живот и чувствует, как внизу живота затягивается крепкий узел, а потом резко развязывается, выплёскивая белёсую жидкость на собственную грудь. Тело трясётся, он закатывает глаза в удовольствии и сжимает Чана в себе так сильно, что тот хрипло стонет и наполняет презерватив, прижимаясь губами к мокрой шее и слизывая капельки пота. Феликс запускает руку в растрёпанные, мягкие волосы старшего и успокаивающе поглаживает кожу головы короткими ноготками. Чан, придя в себя, приподнимается на локтях и аккуратно выходит из подрагивающего тела младшего, одаривая все его лицо невесомыми поцелуями. - Прости, - хрипло просит Чан, касаясь губами россыпи веснушек на покрасневших щеках. - Замолчи, Чан блять, просто заткнись, - Феликс бьет его по плечу и смотрит, хмуря бровки, - Я похож на человека, перед которым нужно извиняться? Я сам к тебе пришёл, я сам хотел, чтобы это случилось и я ни за что в жизни об этом не пожалею, ты меня услышал? Чан вглядывается в бездонные, хитрые глаза и не видит в них ничего, кроме чистой любви и благодарности. Все время он пытался уберечь его, спасти от своих греховных желаний, чтобы не забрать с собой в ад. Только Чан все никак понять не мог, что сам попал в лапы сатаны, который намеренно искушал его, доводил до агонии, играясь и наслаждаясь обезоруженным состоянием старшего. Феликс с упоением наблюдает, как Чан пытается в своей голове переварить все произошедшее и целует в кончик носа, вынуждая посмотреть в глаза. - Ты слишком долго меня отталкивал, Чан, - он водит пальцами по вздымающейся груди и хлопает невинно глазками, дьявольски улыбаясь, - Я хотел довести тебя до черты и заставить ее перешагнуть. Хотел, чтобы ты сорвался и наконец признал, что я тебе не безразличен, но вместо этого ты как пай мальчик сдерживался и терпел все мои выходки, ещё сильнее раздражая меня. А потом тот поцелуй в тренировочном зале и я, знаешь, сильно обиделся. Будто я для тебя игрушка: хочешь - целуй, не хочешь - отталкивай. Это, вообще то, неприятно. Я посчитал, что тебе на меня плевать, что это были лишь мои иллюзии, а все твои взгляды это лишь животное желание и ничего больше. Но день за днём я наблюдал твой поникший вид и загнанные взгляды и да, я упивался твоей безысходностью, прости. Если бы Чанбин не психанул, и не выпалил бы на эмоциях, что ты меня любишь, я бы никогда не сделал этого шага. Так что, хен, ты обязан поблагодарить Бинни. Чан слушал его и не мог поверить своим ушам. Столько лет с ним играли, проверяли его выдержку и пытались довести до безумия. Змей искуситель в чистом виде, не иначе. Но ясно только одно, Феликсу никогда не было на него плевать. Феликс всегда разделял чувства Чана и все эти годы всё было взаимно. Запутавшись в собственных играх, они потеряли столько времени. Это чертовски обидно, но они обязательно наверстают упущенное. Феликс укладывает голову на широкую грудь и накручивает на палец длинную цепочку, разморенный после мощного оргазма. Его глаза закрыты, а губы растянуты в блаженной улыбке. Чан не может перестать любоваться таким расслабленным и счастливым парнем, который так нежно жмётся к его телу, делясь своим теплом. - Я люблю тебя, - выпаливает старший, на что Феликс, находящийся в полудреме, улыбается и заплетающимся языком шепчет «я тебя тоже», а после засыпает в тёплых объятиях любимого человека. «И был сброшен великий дракон, древний Змей, по прозванию Дьявол и Сатана, обольщающий всю вселенную, — сброшен на землю, а вместе с ним были сброшены и его ангелы». Откровение Иоанна 12:9