Солнце внутри

С некоторых пор он проскакивает мимо Народного выбора как ошпаренный — даже запахи, манящие, аппетитные не заманят внутрь. Но от Сян Лин так легко не спрячешься. — Почему ты в последнее время избегаешь меня, Чунь Юнь? — догоняет она его на мосту. — Злишься за что-то? Я тебя обидела? Или может Гоба… На ней фартук, руки в муке, на щеке полоска теста или какого-то соуса. Ковыляющий следом за ней медведь что-то обиженно ворчит и жадным взглядом косится на его подслащенный соком ягод лед. Под огорченным взглядом Чунь Юнь втягивает голову в плечи и немного мечтает вот прямо сейчас провалиться сквозь землю. — Это ты должна меня обходить за три квартала после всех неприятностей, что я вам доставил. И из ресторана в три шеи гнать. — Почему это? — округляет Сян Лин солнечно-карие глаза. Даже бубенчик на ее поясе позвякивает удивленно, и тонкое плетение косичек выглядит удивленным тоже. И ведь это Чунь Юнь устроил ужасный, непростительный дебош в ресторане ее семьи. Этот Чунь Юнь, из почтенного рода веками защищавших Ли Юэ экзорцистов пришлепнул ей на лоб бумажку с заклинанием, а потом и вовсе с мечом в руках попытался изгнать бедную девушку словно злого духа. От одной мысли энергия Ян внутри становится беспокойной, стыд жжет изнутри жаром похуже чем в ее любимой печи. Никакие перчики в рисовых шариках не оправдают позора. — Я был ужасен, — вздыхает он, виновато пряча глаза, и тщетно пытается сохранить внутреннее спокойствие, но Сян Лин лишь улыбается широко и беззаботно. — Ты был ужасно смешной, — тараторит она. — И веселый. Я совсем на тебя не сержусь, Чунь Юнь, честно-честно. Она улыбается так искренне и жарко, словно проглотила целое солнышко и теперь оно прижилось внутри, каждое мгновение светится сквозь смугловатую кожу, греет улыбкой. И сама вся как огонек — яркая, жаркая, порывистая… ни минуты на месте не усидеть. Даже воздух рядом с ней как будто идет жарким, нечетким маревом как у печи. Приходится торопливо сунуть в рот ледяное мороженое чтоб снова не перегреться. — Если хочешь знать что я думаю, господин Чунь Юнь, — со значительным видом упирает Сян Лин руки в бока. — хоть я и не экзорцист. Если плотно закрыть крышкой кипящий котел с супом, вскоре крышка начнет подпрыгивать. а потом и вовсе слетит. — То есть, я подпрыгиваю? — с трудом шевелит Чунь Юнь занемевшим от льда и смущения языком. — Ты слишком сдерживаешь себя, и поэтому когда твоя энергия все же вырывается, она становится разрушительной. На самом деле он сдерживает себя слишком недостаточно — потому что дебош в Народном выборе непростителен, и тот случай когда он пошел со всеми на концерт Синь Ян, а пришел в себя на сцене, тоже, и эта дурнота, слабость и позорные обмороки, и разбегающиеся в страхи призраки. Вечная тревога попасть в неловкое положение из-за горячности… С уверенностью бывалого повара Сян Лин говорит — надо просто снять крышку, выпустить пар и дальше уже спокойно томить на ровном, медленном огне; или, может, это она про суп? И что если разок попробовать — предлагает вдруг Сян Лин и еще предлагает помочь, и это она уже точно не про суп совсем. Сначала Чунь Юню хочется сослаться на тренировки и неотложные дела чтоб только быстрее сбежать от ее настойчивости и азарта, от жара, исходящего от всего ее тела, от маленьких горячих рук; даже сам голос Сян Лин горячий, и перезвон бубенчиков тоже, и от глаза бога на ее поясе исходит настоящий, тревожащий жар. Но он думает о горячих источниках, и об остром перчике, и о зажигательных концертах Синь Ян — обо всем, что можно другим, а ему строго заказано. И, наверное, поддавшись еще одному всплеску солнечной энергии внутри, соглашается. Они встречаются там где поменьше народу — в тени под древними, выщербленные временем и ветром каменным столбами, на вершинах которых по словам Сян Лин можно отыскать идеально свежие цветы циньсин, и от вида десяти принесенных ей рисовых шариков на Чунь Юня снова нападают удушающие воспоминания об инциденте в Народном выборе. — Я добавила порошок высушенного на солнце и растертого заоблачного перчика и еще кое-что… — довольная собой рассказывает она, придерживая косящегося на шарики жадным глазом Гобу. — От крошечной пылинки до целой ложки. Ты попробуешь один, Чунь Юнь, потом второй, третий и так мы узнаем, от какой дозы ты делаешь бдыщщщ-бах-бум! С тяжелым вздохом Чунь Юнь отправляет в рот самый с виду безобидный рисовый шарик. — Почему я чувствую себя предметом экспериментов?.. — А как иначе достигнуть цели?! — звонко смеется Сян Лин и, напряженно поджав яркие губы, ждет. В минуту она произносит целую тысячу слов, жестикулирует, ни минуты не может спокойно стоять на месте, улыбается во весь рот… Жарко, жарко, жарко даже под раскрытым зонтиком в прохладной тени столбов. Рисовая клейкость шарика поначалу безвкусно растекается во рту и разжигает энергию ян, не жжет, едва заметным теплом на кончике языка, а потом вдруг распускается целым соцветием ослепительно гармоничных вкусов. Это совсем не похоже на грибное рагу со слаймами, это действительно ужасно вкусно. Когда он говорит это, лицо Сян Лин светлеет, словно солнце внутри нее кто-то разжег на полную, карие глаза сияют так радостно, словно это в первый раз ей говорят что ее стряпня вкусна. Рука Чунь Юня сама собой тянется за еще одним шариком и еще за одним, пока она горячо рассказывает что еще добавила в еду и что еще можно добавить, и что-то еще про местные цветы циньсинь. Чем больше он слушает ее и смотрит на нее, тем сильнее шумит у него в ушах. А во рту немного уже горит. Это изначально была плохая, плохая идея, и запоздало осознав это, Чунь Юнь хватается за мороженое как за последнюю ветку над пропастью позора. Но стащивший самый острый из шариков Гоба тянет жадную лапу к мороженому, с круглыми глазами вдруг икает и выдыхает целый столб обжигающе жаркого пламени. От мороженого остается лишь палочка. У Чунь Юня темнеет в глазах. В себя он приходит уже от свиста ветра в ушах и палящего солнца. После такой вспышки все тело кажется тяжелым и неподъемным. Это вершина каменного столба, самая верхотура, и от одного взгляда вниз кружится голова, а прищурившись, у подножия в оранжево-желтом пятне он с трудом опознает Сян Лин. Даже отсюда она выглядит встревоженной, и это заставляет Чунь Юня побороть слабость и, раскрыв планер, он слетает вниз. — Как же ловко ты лазаешь по горам, — восхищенно выпаливает она, убедившись что он не ушибся, не ранен — только пальцы все изодраны-исцарапаны. — Я только смотрю — а ты уже вжух! И бах! И уже на самом верху, потому что там лучшие и свежайшие цветы циньсинь, а ты сказал что непременно достанешь мне хоть один. Сян Лин не смеется над ним, не злорадствует и не дразнится — от этого капельку легче. — Бух, — устало соглашается Чунь Юнь, пока горячие, сухие пальцы Сян Лин ловко заклеивают его царапины таким же пластырем как на ее вечно разбитых коленках. Ее руки все еще горячие, и голос, и звон бубенчиков, и он немного смущен, но слишком устал чтоб хотя бы пошевелиться сейчас. Позже за пазухой он находит для нее целую горсть идеальных цветов циньсинь. Это все еще плохая, плохая идея, но когда Сян Лин зовет его попробовать снова, он все равно почему-то приходит. — Вот, — с решительным видом протягивает она ему растопыренную ладошку вместо очередного экспериментального блюда. — Ну ты же сам говорил что я горячая… — «Горячая»? — неловко потирает затылок Чунь Юнь и машинально пожимает протянутую лапу Гобы, которую тот тянет к нему в таком же жесте. Неужели он и вправду сказал о Сян Лин так грубо? «Горячими» называют девушек лишь грубияны, из тех кто свистят им вслед, и говорят всякое, и в каком же он был помрачении, когда сказал о ней так. У Сян Лин тонкие черные косички и красные ленточки, вечно разбитые, угловатые коленки и забавные брови, маленький, яркий, улыбчивый рот. Сян Лин милая. Да. Даже когда готовит грибы и слаймы. — И руки у меня всегда горячие, — нетерпеливо притопывает она ногой. — Так что можно попробовать… Переведя дух с облегчением, Чунь Юнь неуверенно стягивает перчатку с руки. Как к отражению в зеркале прикасается палец за пальцем — большой, указательный, средний… Сян Лин напрягает ладошку, как будто не может терпеть больше его нерешительности, и хочет сжать побыстрее кулак. Но вместо этого ждет и только потом осторожно, словно держа в руке кристальную бабочку, переплетает их пальцы. У нее маленькая, совсем девчачья ладонь, пальцы в таких же мозолях от оружия, как у него самого, ногти обрезаны аккуратно и коротко по самое-самое мясо. По правде рука у Чунь Юня не самая большая, но по сравнению с ее кажется больше, и кажется, еще недавно они были детьми, были почти одинаковыми, но уже, кажется, нет. — Ну? — выдыхает Сян Лин с жгучим азартным интересом в карих глазах. — Как там твоя энергия Ян, Чунь Юн? Как она? Жар от ее пальцев поднимается по предплечью и выше, охватывая все тело, тревожа энергию Ян, и торопливо Чунь Юнь достает мороженое чтоб подобру-поздорову сунуть в рот и охладить этот тревожащий, приятный жар. Но это приятный жар, наверное, это похоже как опустить вечно зябкие руки в горячие воды источника, и он позволяет себе посмаковать еще немного. Позволяет себе не противиться, и энергия в ответ не бушует штормом, а мягко циркулирует по телу. Приятное, приятное чувство. Чунь Юнь не отпускает ее ладонь, пока жар, наконец, не добирается до щек, окрашивая их смущающим, глупым румянцем. В ушах снова начинает гулко шуметь как у моря прибоем. Подтаявшее мороженное срывается с палочки прямо перед носом у огорченного Гобы. И нет, в этот раз Чунь Юнь не несет постыдную чушь и не творит позорящий семейное имя бред. Просто падает в обморок словно нервическая, слабая здоровьем старушка. Прямо у Сян Лин на глазах. Если честно, он не может выбрать какой исход лучше. Но все равно, когда Сян Лин зовет — приходит снова. В этот раз она просит сходить к ней к горе Хулао, где доступ к обители тамошнего Адепта охраняет множество янтарных ловушек — как говорит сонная, усталая Сян Лин, мясо кабана, выдержанного во льду приобретает совершенно особые свойства. Может, и с янтарем повезет? — Я ковыряла янтарь всю ночь, — грустно и бесполезно тыкает она в оранжево-золотистый монолит острием своего копьеца. — Все ладони посбила, — по-детски показывает она Чунь Юню разбитые до крови ладони. — А там была только кристальная бабочка. — Как только угораздило… — несдержанно ворчит Чунь Юнь, косясь на ее истерзанные руки. — Несчастье. Это порыв, как от очередной вспышки энергии Ян, но вообще-то не он, Чунь Юню просто хочется думать что это все просто вспышка, которую он не контролирует. — Я не заметила, — морщит она нос виновато. — Так хотела скорее найти кабана, что ничего не заметила, а когда заметила, было поздно. Уголки ее рта трагично и немного смешно опускаются к низу как на театральной маске, и даже косички поникшими кажутся. Гоба сочувственно трогает ее лапой и что-то урчит. С решительным и суровым видом Чунь Юнь отбирает у нее пластыри и сам заклеивает ранку за ранкой, и даже, увлекшись, приклеивает ей пластырь на расцарапанный веткой нос. А потом берется за свой тяжелый двуручник и весь массив янтаря парой ударов превращает в осколки. В глазах Сян Лин ослепительно сияют сердечки и звездочки. На радостях она целует его в щеку, звонко и горячо. В груди становится жарко. Кабан находится в третьем куске янтаря, а в пятом — Сян Лин физически не может остановиться вовремя, Чунь Юнь не может ей отказать — крайне разгневанный заточением шаман хиличурлов. К сожалению, не злой дух, и приходится попотеть чтоб отбиться, и для тренировок с энергией Ян сегодня уже нет сил и нет настроения. Да и день не жаркий, сумрачный. По дороге с хмурого, тяжелого неба начинает накрапывать дождь, а потом срывается в ливень. Приходится вместе с Гобой и кабаном прятаться под кроной старого песчаного дерева, чтоб переждать, и прижимаются друг к другу — кроме туши мертвого кабана, конечно. Гоба бархатный и теплый, и плечо Сян Лин тоже теплое — зажатый между ними Чунь Юнь чувствует себя как в одеяле, но когда под мерный звук бьющих по листьям капель зевающая Сян Лин начинает дышать ровнее, тише, и наконец, просто роняет голову ему на плечо, энергия Ян внутри него тревожно волнуется морем. Как назло Сян Лин горячо дышит ему в шею. А мороженое кончилось еще утром. — Нет мороженого, — почти беззвучно вздыхает Чунь Юнь, и Гоба глядит на него с немым укором в круглых, блестящих глазах. Гоба тоже хочет мороженого. Концентрируясь на дыхании, Чунь Юнь перебирает все известные медитации в попытке сохранить духовное равновесие, но вспоминается лишь то короткое, врезавшееся в память чувство, когда энергия ян расслабленно циркулировала по телу и не пыталась взорвать его изнутри. В конце концов, Сян Лин не будет дразнить, даже если ему станет дурно. Если он с собой снова не справится, Сян Лин не будет смеяться, не будет злорадствовать, и вообще она говорит что такой Чунь Юнь — настоящий Чунь Юнь, хотя ну не может же настоящий он быть таким ужасным, вспыльчивым и глупым — ей нравится не меньше обычного. Мысль об этом немного ослабляют хватку привычного напряжения на глотке. Ее дыхание горячее как вкус заоблачного перца во рту, если раскусить семечко, ее плечо горячее и бедро тоже, но Чунь Юнь начинает дышать ровнее и спокойнее и сдается собственной энергии Ян внутри. Это приятно. С затаенной тревогой Чунь Юнь ждет и ждет очередного выплеска, и сам не замечает как под стук тяжелых капель по листьям песчаного дерева и похрапывание Гобы засыпает, крепко прижавшись к теплому боку Сян Лин и просыпается лишь когда Сян Лин зовет его к разожженому из высушенных Гобой дров костерку, на котором печется мясо. В животе от запахов немного урчит У костра Сян Лин уже взахлеб мечтает о водорослях, электрокрабах и морских грибах Инадзумы. Оказывается, янтарная кабанятина не обладает никакими экстраординарными свойствами, но потраченного времени Чунь Юню почему-то совсем не жаль. Ему хочется разбивать для Сян Лин янтарные ловушки снова и снова, чтобы видеть очарованные сердечки и звездочки в больших карих глазах. — Снова на свидание с госпожой кухарочкой, Юнь-Юнь? — ехидничает Син Цю, когда Чунь Юнь говорит что, наверное, вечером будет занят. На террасе здания гильдии Фэйюнь прохладно под навесами, и на столике перед ними целый кувшин воды со льдом, а в руке у Чунь Юня мороженое. — Не говори так про Сян Лин! — выпаливает Чунь Юнь, второпях забыв сунуть в рот надоевший кусок льда. Бросив на Син Цю взгляд, другой, он замечает в его глазах веселые, лукавые смешинки, и вспоминает с каким уважением и теплом тот всегда говорит о ней, и вдруг сам для себя неожиданно спокойно спрашивает: — Ты же меня сейчас нарочно дразнишь, Син Цю? Внутри все волнуется, полыхает… но уже не так обжигательно как прежде. — Без сомнения, — ничуть не смущается тот и изящным жестом расправляет кружевной, тонкий манжет. — Но ты, благородный друг мой, сегодня с этим справляешься и впрямь весьма и весьма хорошо. С Син Цю говорить о Сян Лин не просто — с Шэнь Хэ, новообретенной родственницей, которую тетушкой все еще не получается называть, еще сложнее. Поэтому, набравшись смелости, Чунь Юнь просто приглашает ее ужинать в Народный выбор. — Ее с детствам кормили одними только благородными травами, — говорит он Сян Лин, со всеми церемониями представив их с Шэнь Хэ друг другу. Как всегда сдержанная, та лишь коротко пожимает плечами и осматривается по сторонам, как будто это самое обычное дело. Лицо Сян Лин приобретает выражение, словно она вот-вот расплачется. — Это так так благородно и возвышенно, госпожа… — горестно прижимает она руки к груди. — И так… бесчеловечно. Вы ведь тоже человек, и лишать вас вкусной, разнообразной еды, это просто… бесчеловечно. — Не стоит меня жалеть, — коротко и холодно обрывает ее Шэнь Хэ. Посетители слишком увлечены едой и питьем, чтоб уделить ей внимание, только Гоба тянется к ней на своих коротких лапах, смотрит так словно принюхивается к чему-то одному ему ведомому. — Не буду жалеть, госпожа Шэнь Хэ, — послушно кивает Сян Лин. — Что вы изволите? Черный окунь? Яичные блинчики? Редисовые шарики? Полуночная яичница? Лапша? Морепродукты? Мясо? Не сочтите за обиду, но я так сильно хочу вас хотя бы вкусной едой порадовать… Она перечисляет с такой искренней, внимательной теплотой, так сердечно сама рассуждает о достоинствах и недостатках блюд и забрасывает молчащую Шэнь Хэ вопросами, на которых приходится самой же отвечать, что в один момент даже холодная, сдержанная ученица адепта вдруг немного теряется под напором этого солнца. — Я не знаю, — растерянно признается Шэнь Хэ. — Я не знаю что мне больше нравится. Не знаю как это все на вкус. Но, наверное, я очень хочу знать. Гоба носом дружелюбно тычется ей в руку, и она с неожиданной мягкостью гладит его бархатную, теплую шерсть С умилением Сян Лин говорит что сейчас принесет все, просто все-все, и когда Чунь Юнь тревожно пересчитывает оставшуюся в кошельке с последнего дела мору, говорит ему что сегодня для нового клиента рекламная акция, оплата когда-нибудь может потом. Так или иначе стоимость самого роскошного ужина куда меньше, чем у приготовленных старейшинами клана ритуальных даров, но простая, обыденная еда и забота Сян Лин много, много теплее, и то как радостно наблюдает она за тем как Шэнь Хэ пробует то и это, что-то хвалит, а что-то сурово ругает с обычной своей прямотой, пробуждает внутри Чунь Юня такое же жаркое, неудержимое чувство, как было когда он однажды по ошибке хлебнул горячего, пряного вина и на рыночной площади травил глупые байки и глупо же шутил три часа кряду. Злосчастная энергия Ян вновь напоминает о себе в самый неподходящий момент. Туман в голове рассеивается лишь, когда вдвоем с Шэнь Хэ они идут по вечернему Ли Юэ. От болтовни у Чунь Юня кажется даже язык распух. — Да сколько же я наболтал! — в ужасе сжимает он ноющие виски руками. Необычно мирная, задумчивая Шэнь Хэ уклончиво замечает: — Это было много историй. — И про то как в детстве я упал в… — Да, — безжалостно и милосердно прерывает его Шэнь Хэ. — Как думаешь, адепты еще принимают новых учеников? — на ходу закрывает Чунь Юнь лицо руками. — Облачный предел достаточно удаленное место чтоб никогда больше не попадаться Сян Лин на глаза. Я даже согласен весь остаток дней возвышенно жевать благородные травы. Но тогда кто будет и дальше изгонять злых духов из Ли Юэ?.. Прохладными как у него самого пальцами Шэнь Хэ вдруг с силой отводит его руки от лица. — Я все еще не понимаю людей хорошо, но ты ей нравишься. — С чего это ты взяла? — по-детски хмурится и поджимает губы Чунь Юнь. — Она смеялась над твоими шутками. — Шутки были очень… не очень? — Часть из них, — честно пытается Шэнь Хэ быть дипломатичной, но получается у нее все еще из рук вон плохо. — Большая часть. Но она все равно смеялась. Сначала ему хочется с ней поспорить… и тут же не хочется. Хочется думать только о том, что, возможно, он все же нравится Сян Лин, это настолько приятно, что энергия Ян снова дает о себя знать, делая его чуть-чуть сумасшедшим, невоспитанным и глупым. Приподнявшись на носочках, Чунь Юнь задерживает дыхание как перед нырком в горную реку и вдруг звонко целует оторопевшую тетушку в неожиданно теплую, пахнущую циньсинем и мятой щеку, и сразу бежит прочь почти не оглядываясь. Кажется, Шэнь Хэ едва заметно улыбается вслед. В следующий раз он сопровождает Сян Лин на мелководье каменного леса Гуюнь, где водится слишком много чудовищ и много деликатесных молюсков. — Шэнь Хэ… — вздыхает Сян Лин, по колено стоя в морской воде в поисках новой добычи. — Такая она холодная. В тени валуна Чунь Юнь с удовольствием подставляет лицо прохладе морских брызг и откусывает кусочек мороженого.  — Это только со стороны кажется. — Твоя правда, — с полной моллюсками сумкой Сян Лин усаживается рядом с ним на песок, вытирая со лба пот — денек и впрямь выдался жарким, но с собой есть мороженое, зонтик и, значит, все хорошо. — Я просто… подобрала не верное слово. Холодное — это как твоя лапша или мороженое. Таким и должно быть. А госпожа Шэнь Хэ… Она как замерзший во льду стейк. Просто надо оттаять ее, и тогда будет ой как вкусно и хорошо, — с веселым смехом она прижимает к себе Гобу покрепче, отчего тот что-то бурчит и снова жадно тянется бархатной мордочкой к мороженому Чунь Юня. — Ее просто надо обязательно подержать в тепле. Ты ее приводи в Народный выбор почаще, а уж я придумаю чем ей угодить. Знаешь сколько еще у меня идей? Глаза вдруг щиплет, как будто сейчас он расплачется как маленький, энергия солнца плещется внутри так, словно вот-вот захлестнет, вырвется из плотины. Видно, неправильно расценив его замешательство, Сян Лин смущается. — Никакого грибного рагу со слаймами, обещаю. — Зачем же ты такая хорошая, Сян Лин… — беспомощно оседает Чунь Юнь на прохладный в тени песок, опустив руку с зажатым мороженым. Бросив на него взгляд, Сян Лин выпускает Гобу из слишком тесных и крепких объятий — Тебе снова нехорошо? Слишком жарко? Я сейчас, сейчас… — проворно бежит она к воде, смачивает руки, опустившись перед ним, осторожно прижимает их к его горящим щекам. — Как ты, Юнь-Юнь? — заботливо и беспокойно склоняется она над ним. Теплая, солнечная, уютная как пламя в домашнем очаге. Энергия Ян внутри бурлит так что должно быть все злые духи в соседних землях разбегаются по сторонам в страхе. Холодные капли с ее маленьких ладошек стекают щекотно по шее, забираются ему под воротник. Щекам жарко так, что странно что вода еще не шипит, не превращается в пар. Губы Сян Лин, яркие, улыбчивые, теплые, так близко-близко к его лицу. — Я хочу кое о чем попросить, — говорит вдруг Чунь Юнь очень спокойно и очень серьезно. — Если можно, Сян Лин. На смугловатых щеках ее едва заметно выспыхивает румянец. Широко раскрытыми глазами она смотрит на него, на мгновение застывает как будто в нерешительности и вдруг сама подается вперед. Губы соприкасаются невесомо и коротко, как крылья бабочки. Сян Лин улыбается ему, смущенно, радостно и несмело, и он вдруг ощущает как будто весь насквозь состоит из беснующейся, рвущейся наружу злосчастной энергии Ян. И может быть, на этот раз даже сумел бы обуздать ее, остудить и без зонтика, без мороженого, без холода… вот только сдерживать порыв совсем-совсем не хочется. Уже неспешно, с полным пониманием происходящего он целует Сян Лин снова, и это так правильно и легко как плыть по течению вместо того чтобы бесполезно пытаться его сдержать. Хорошо. От солнца тепло внутри и тепло снаружи, и ненужное, забытое мороженое тает в руке, стекая на песок холодными, липкими от сока ягод каплями, и его с торопливым хрустом доедает всеми забытый Гоба. Кажется, и Гобе тоже вполне хорошо.