Сияние

— Валентин, ну какие ызарги тебя покусали? Холод. Яркое, только-только оттаивающее солнце золотыми лучами стучит в окно. Комната-спальня, словно оголодавшее животное, поглощает первые после долгой и тяжёлой зимы нити тепла и света. Весенний воздух, весеннее голубое небо, весеннее солнце — все медленно просыпается, оживает, однако в замке Повелителя Волн всегда зима, также, как и в его сердце. Арно стоит у порога спальни, испепеляет взглядом идеально прямую, напрягшуюся спину герцога. Старается не злиться: война научила многому, в том числе не говорить лишнего, не подумав. Мало ли, во что могут превратиться собственные слова в будущем. «Съем свою шляпу и извинюсь». Воспоминания заставили улыбнуться. Стыдно, но он рад, что ошибся тогда. Насколько же глупой была вражда! Время и война всë рассудили… всë ли? Савиньяк терпеливо ждет ответа, ждет, пока на него хотя бы соизволят посмотреть. И с каждой секундой лишь закипает: Валентин ходил «покусанным ызыргами» уже неделю с приезда Арно. Ледяной и острый осколок гранита! Герцог, если Сэ не сходил с ума, нарывался на ссору: избегал разговоров, объятий, делал вид, будто они едва знакомы. Валентин и прежде был скуп на эмоции, но сейчас и вовсе сделался мраморной статуей. — Герцог, вернее нет, полковник, вы рыбу проглотили, что ли? — Савиньяк пытался шутить, хоть и терпеть не мог, когда с ним играют в молчанку. «Главное — самообладание» — вспомнилось наставление Эмиля, сказанное в контексте обращения с лошадьми. Упрямые лошади, упрямые Спруты — все одно… Валентин чуть развернулся, бросая на гостя мимолетный, полный равнодушия взгляд. — Арно, смею напомнить, что прежде, чем врываться в чужие покои, можно хотя бы ради приличия постучать. «Ради приличия». От этой вежливости и приличия уже тошнило! — Ты болен? — Я здоров. Чего ты хотел? Арно не мог так больше. Нужно развернуться и уйти. Будь это первый раз такого внезапного оледенения, он бы стерпел, проглотил ненужную обиду, но... — Скажи, ты не хотел, чтобы я приезжал? Ты не хочешь меня слышать и видеть? Ты не был таким даже во время нашей кампании, — двухнедельное терпение подходило к концу, — какая закатная тварь в тебя вселилась? Тебе так неприятно мое общество? Почему бы тогда не сказать об этом прямо! Не нужно много слов, просто: «вы мне надоели, уезжайте» — и я бы уехал. Придд снова молчал: то ли издевался, то ли думал. Нет бы объясниться, поговорить нормально, нет, мы будем гордо стоять, закрываться на всевозможные замки́ и только усугублять ситуацию, а своим безразличным взглядом вытягивать все эмоции! Не выдержав, Савиньяк двинулся навстречу герцогу и остановился только оказавшись у самого носа оного. — Вальхен! В воздухе повисло тяжелое напряжение. Никакой реакции не последовало. — Знаешь, неприятно, когда ты со всей душой, а с тобой так… сплошной холод! Ты человек в конце концов или каменная статуя?! — вот тут Арно понял, что снова сказал лишнего. Он не кричал, но все равно не стоило быть таким резким. Только с этим Спрутом забудешь, что стоило, а что нет. Молчание неприятно затягивалось — пытка тишиной. Валентин заговорил также спокойно, не замечая ни горячего дыхания совсем рядом, ни возмущения, ничего. — И снова поспешные выводы, виконт. Васспард рад гостям. Но если им что-то не нравится, они вольны отсюда уехать в любое удобное для них время. Занавес. Арно, круто развернувшись, вышел из спальни, громко хлопнул дверью и направился в сторону конюшни. И все-таки с лошадьми проще! В носу предательски защипало. Неужели он правда сошёл с ума и всë: дружба, чувства… — его выдумки? Или Валентина покусали не ызарги, а сам Леворукий? *** Полночь. Кромешная тьма, злобно завывающий ветер, смеющаяся луна. Повелитель Волн мирно лежит в своих покоях, внимательнейшим образом рассматривая потолок и пытаясь заснуть, то есть для начала успокоить рассудок. Серые безжизненные камни: стены, потолок, пол — давят, угнетают. Они слышат мысли и запоминают, запоминают, запоминают. Они пьют воспоминания, как вино, и заедают теплом. Тепло всего лишь мера энергии, камни же эти, вырастая, поедают все хорошее, что есть в людях, либо же сжирают человека целиком, убивают, если этого хорошего и светлого оказывается слишком много… Прошла неделя, как Арно уехал. Неделя, о которой граф Васспард думать не хотел. Размышления приносили мысль о том, что он жалеет о содеянном, вернее, сказанном, а жалеть о чем-то — глупо. Валентин никогда не делал что-то просто так, заранее предугадывая последствия и результат. В этот раз он прекрасно знал, что может последовать из его слов, более того, добивался подобного. И добился. Не хотел — зачем себе врать? Но так было нужно. Кому? Зачем? Может он просто боится? Боится чего? Савиньяка? Себя? Замок? Какая ерунда! Так долго стремиться к хотя бы дружбе с Сэ и самому все сломать. Валентин пришёл к такому решению после очередного кошмара о непонятном проклятии, где герцог раз за разом терял несуразного виконта. Но это — всего лишь сны, зато его страхи причиняли боль им обоим в реальности. Джастин посоветовал бы открыться, извиниться и поговорить о том, что тревожит. Поговорить… На этой ноте Валентин наконец-то провалился в тревожный сон. Бьются о берег волны, издавая жалостный крик Убивают друг друга вольно В кратчайший миг Унесенные злыми ветрами Разбивают людям сердца Разрушают их жизни больно Заглушая их голоса Улыбаясь так холодно, грозно Накрывают они города И невинные души «Спасают», затопляя их полностью водами Небытия (Навсегда) «Что за чушь? " Разомкнуть тяжелые веки, смириться с неприятной «поэзией» и внезапно возникшим в голове образом Арно. Мягкая улыбка, сияние глаз, пение голоса, запах… Это невыносимо! «Ты человек в конце концов или каменная статуя?!» Слова, что не должны были задеть. Сколько премногомерзких слов ему говорили? Он помнит все, хотя предпочёл бы забыть. Может, он и правда статуя, статуей быть — удобно, правда, это совсем не то, что хочет господин Савиньяк. Арно нужно живое, чувственное и настоящее. Валентин живое топчет, зачем кому-то видеть бурлящую кровь — бушующие волны? То, что годами в глубинах вод таилось, пряталось от людских глаз: так — не сломают. Но Арно нужны чувства. Придд не то, чтобы боится чувств, скорее не умеет. Не хочет вредить, не хочет, подобно зáмку, вытягивать из юноши-солнца тепло, которого так иногда не хватает. Не умеешь, боишься — это ли не повод научиться, рассмотреть поближе и взять под свой контроль? Валентин в прошлое погружается, в надежде найти логическое объяснение своему поведению. Всему есть разумное объяснение. Лаик: Тихая симпатия. Интересный цвет волос, приятная улыбка. Наблюдения, наблюдения, наблюдения, цель: в будущем обязательно подружиться. Дальше — досада, глупая вражда, непонятная ненависть: «Вы —потомственный трус и двойной предатель», разочарование. Шляпа —забавно, на глупость злиться не получается, симпатия? Война, спасённый Савиньяком Гирке, письмо Арлетте, как выяснилось позже, попавший в плен Арно. Волнение, беспокойство, старые, изжившие себя конфликты. Долгожданная дружба, весёлые споры, симпатия, непонятное чувство, о котором предпочтительнее не думать. Пересечение взглядов, переплетенные пальцы, поцелуи, нежность и страсть. Когда они перешли черту? «Как осторожно вошла в мое сердце твоя золотая стрела, Звенят бубенчики, колокольчики, колокола, Небо искрится, полыхают костры, В сердце томится ослепительный взрыв» Хочешь здравого смысла? Прими, как бы не было страшно, что ты просто влюблен! Сильно, невозможно, ещё и впервые, и знаешь об этом, вероятно, давно. *** Прошла неделя, как длилась обида Арно. И он бы ни за что не возвратился, если бы не благополучно забытая в Васспарде шляпа! Чтоб её. И, конечно, зачахший в своём замке Спрут. Как бы не беленился и не занозился герцог, надо его оттуда вытаскивать, иначе точно грозится превратится в статую. Говоря серьёзно, Арно больше всего на свете боялся, что Валентину действительно глубоко плевать, возвратился ли Сэ, или уехал насовсем. Боялся, что в очередной раз ошибся, решившись довериться Повелителю Волн, и их старая вражда все-таки имела место быть. Не думать об этом! Шляпа — лишь предлог, младший Савиньяк искренне надеялся, что конфликт разрешится (а был ли он вообще?), и они поговорят, как взрослые люди. В конце концов их встречи — удовольствие краткое, непостоянное и непредсказуемое. Встреча, разлука, война. Они потеряли две недели — бесконечно много, непростительно много. Им даны лишь мгновения, так зачем тратить их на пустое? *** Взгляды снова, кажется, в тысячный раз (каждый, как в первый) пересекаются. Между ними недоказанности, недомолвки и одна, странная, призрачная любовь. Герцог бледен, спокоен, впрочем, как всегда — идеален. В аквамарино-серых глазах, если присмотреться, читается вина, а ещё усталость. Арно смотрит. Смотрит долго, любуется, изучает, и губы невольно расплываются в счастливой улыбке. Тонкое изящество и никакой, пока что, враждебности. Но заговорить Сэ не решается, боится обмануться, да и их прошлый разговор не закончен. — Васспард рад гостям, виконт Сэ. И если вас что-то не устраивает —скажите, я попробую это исправить. Валентин смотрит. И, на удивление, не тонет, наоборот, оказывается на берегу дивной горной реки. Он не тонет — итак слишком долго прятался в уютной глубине. Светлые волосы — цвета колосьев пшеницы, сводящая с ума улыбка. Хочется прикоснуться, хочется поцеловать, хочется быть, быть рядом. «Бьется и рвется наружу сияние, размеры его велики, Лучше бы не смотреть и не думать, спрятать лицо в лепестки… Не удержать, не погасить, не разрушить, Кажется, я нашла все, что мне нужно» — Я тоже рад тебя видеть. А теперь, будь так любезен, ответь на мои вопросы, — Арно аккуратно касается манжетов Спрута, задевая холодные запястья. Бежать некуда. Судорожно глотать воздух и снова ждать, он будет ждать столько, сколько потребуется. — Арно, я хотел, чтобы ты приехал, но я не хочу здесь оставаться, — Валентин говорит медленно, он помнит каждое адресованное ему слово. Все, что когда-либо говорил Савиньяк, — Я хочу видеть и слышать тебя. В меня не вселялись закатные твари и ызарги не кусали. И мне более чем приятно твое общество. На лице — спокойствие. Голос чуть сел, а губы слегка побелели. Они смотрят друг другу в глаза, будто в душу. Арно верит, слушает и старается слышать. Весь мир замирает, перестает вращаться. — Возможно, я статуя, я не умею по-другому, но хочу научиться. Их лица близко-близко. Оба смотрят, запоминают каждую эмоцию, жест, каждую родинку, точечку, веснушку. Соскучились, слишком соскучились по теплу. Арно переплетает пальцы и перестаёт дышать. Вдруг всё — морок, мираж? Шелохнешься —развеется? Дуновение ветра, внезапный порыв, пальцы Арно рисуют ему одному известные узоры на щеке Валентина: просто так легче запомнить, какой он, ледяной герцог. «Соединятся ладони, и время для них остановит свой бег И волшебству не исчезнуть, и тайнам не иссякнуть вовек» Валентин оказывается изворотливее, реагирует быстро, перехватывая пальцы виконта Сэ, подносит к губам и, едва касаясь, легонько целует. Все замирает в очередной раз. Стены, барьеры и замки окончательно рушатся, опускается с плеч, исчезает неподъëмная ноша. Теперь они точно есть друг у друга. И у них на двоих одно сияние. И одна свобода. «Целый мир на мгновенье перестанет вращаться, И смотреть-не насмотреться, и дышать-не надышаться, Не нарушим молчания, Излучая сияние» Они молчат. И молчание это значит больше, чем любые слова, оно больше не пытка. Это тихое понимание, что теперь придется говорить и открываться, что дороги назад больше нет, а оглядываться, как и медлить — дурная примета. Арно сдается: носом, словно требующий ласки кот, задевает острую скулу герцога. Трется, жмурится и чуть ли не мурлычет от трепета, от чувств, от нежности, он словно спрашивает: «Можно?». И Валентин соглашается, отвечает, окончательно растворяясь в чёрной древесине карих глаз. Чуть поддаётся навстречу, улыбается и целует шею, подбородок, щеки, уголки губ виконта Сэ, лоб, глаза. Отстраняется на мгновение, вглядывается, думает и прижимается к горячим губам напротив, губам, что всегда так близко и так далеко. Утыкается носом в волосы, вдыхает, снова целует и, уверенно, с невозмутимым лицом заявляет: — Хочу научиться тебя любить. Арно смеется. И в сердце герцога приходит весна. «К счастью ли, к горю ли, каждому сердцу своя золотая стрела Закаты, рассветы и лучики в уголках сияющих глаз Взгляды встречаются, замыкается круг Тихо парит перышко на ветру»