Туя

Ник смотрел на экран телевизора и не хотел верить своим глазам. Его чувства трудно было уложить в нечто линейно определяемое. Потерянность? Гнев? Ненависть? Ревность? Глаза лихорадочно горели, губы побелели, а зубы, казалось, сейчас раскрошатся, ибо усилие, которое их сжимало, годилось бы для перетаскивания автобусов тросом. — Ты ведь его знаешь, да? — донесся сквозь звон в ушах слегка испуганный голос Монро. О да. Ник знал. Его Босс. Капитан Ренард. Самый умный, самый честный, самый надежный… Его речь, записанная Монро из новостей, только подтверждала все это и вселяла в жителей Портленда уверенность, что уж этот-то человек их охранит и защитит. Ему можно довериться. И вот теперь к этому чуть ли не распрекрасному принцу в белых одеждах у его девушки есть чувства, а капитан этим пользуется без зазрения совести. Воображение сразу услужливо нарисовало Нику… ой, что только не нарисовало. И вот тут он, кажется, определился с чувствами. Обида… жгучая обида. «Как у тебя с Джульеттой?» «Поверь мне, Ник, иногда такие вещи проходят сами собой…» «Если нужна какая-нибудь помощь…» Картинки с лицом капитана одна за другой вспыхивали перед воспаленными глазами детектива. Теперь ему виделось не участие и забота, а откровенное издевательство. И в глазах среди черноты заплясали какие-то странные огоньки. — Ник! — Монро тянул его за руку. — Тебе надо отдохнуть, ложись спать. Но «спать» — это самое последнее, что сейчас хотелось Нику. Поехать в Управление — Ренард наверняка еще там — избить, убить, нет, не то. В голове шумело, а интимные сумерки, опустившиеся на Портленд мягким покрывалом, подтолкнули к другому решению. Трахнуть капитана прямо в Управлении, жестко и при всех, кто там остался — и тогда обида, нанесенная так предательски, насытится горечью до краев, опрокинется в глотку, как кубок с теплым жгучим ядом, отуманивая мозг и принося долгожданную тишину. Ник рванул дверь и вылетел к машине, оттолкнув пытавшегося что-то сказать Монро. В Управлении было темно. Очевидно, капитан, вопреки сложившемуся в последние горячие дни обыкновению, все-таки поехал домой. Ник уже думал поехать туда, и вдруг его взгляд упал на аллею заботливо высаженных перед входом туй. Резкий и холодный ветер рвал во все стороны и без того взъерошенные волосы Ника, а туи лишь мерно покачивали листочками, казалось, не замечая таких мелочей. В них было что-то породистое и величественное, неподвластное векам, и это что-то напоминало ему кого-то очень хорошо знакомого, почти близкого. *** Туи росли в два ряда и были почти одной высоты. Кроме одной, заметно выбивавшейся из общей картины. Это деревце оказалось значительно выше остальных и росло немного позади, ближе к фонтану и украшавшей подходы к нему клумбе. Аккуратно высаженные заботливыми руками, туи напоминали строй римских легионеров, ведомых своим центурионом к новым боям и свершениям. Свет от тусклого фонаря лишь оттенял гордые, четко отчерченные профили, не давая им раствориться в липких сумерках, полностью покрывших город. Вокруг не было ни души, тишина стала почти осязаемой. Бергхардт быстро прошагал по аллее и остановился перед той, высокой. Неожиданно налетевший порыв ветра пошевелил листву, раздался резкий, тревожный шелест, и туя снова вернулась в неподвижное состояние, как будто прочитала пылавшую темным огнем ауру стоявшего перед ней человека и замерла в ожидании. Нику даже показалось, что туя нарочито спокойно, внимательно и чуть надменно смотрит на него незримыми внутренними глазами. Гримм хорошо знал этот взгляд, заставлявший все Управление вытягиваться в струнку и забивавший гвозди в подчиненных без единого звука. Уже не соображая, что происходит, на одних чувствах, Ник начал лихорадочно и быстро скидывать с себя одежду, ожесточенно думая, что только не в этот раз. В этот раз он покажет, наконец, чего стоит, и больше его уже никто не построит ни в струнку, ни в рядочек. Возбуждение нарастало, воздух почти искрил, и ни холод, ни ветер уже не ощущались разгоряченным телом. Он не видел ничего вокруг, все затмило непроницаемое лицо его Босса, Шона Ренарда, и Ник собирался пробить эту каменную стену и оживить статую командора, чтобы красивые черты исказились от ужаса или чего-нибудь другого и стали такими живыми и такими человеческими. Абсолютно голый, он совершал этот странный ритуальный танец прямо перед деревцем. В воспаленном мозгу гудела странная мелодия: низкая, монотонная и завораживающая, как завывания шаманов, и рука сама собой легла на напрягшийся член…