…
7 марта 2022 г., 18:00
Примечания:
С Праздником, дорогие дамы! 😏🌺
— Селим. — Волосы жены касаются плеч, когда она садится рядом, склоняясь ближе. — Ты должен туда пойти.
Он усмехается — как просто Нурбану говорит «должен», и как же часто это слово звучит из её уст. Нежные руки оплетают шею, ласковый голос услаждают слух, но отчего-то с недавних пор движения и слова жены душат Селима, отдавая едкой горечью. Нурбану как и прежде пахнет цветами и свежестью, чарует своей красотой и грацией, и раньше, взяв её ладони в свои, он ответил бы без раздумий: «Да, любимая».
Но не может сказать этого сегодня.
Селим знает, почему она уговаривает его принять приглашение Михримах, знает, что она тоже хочет пойти, но думает о том, зачем отправится туда сам. Он не желает — хотя душа говорит об обратном, но понимает, чем всё может закончиться, и кто станет тому причиной. Письмо сестры тепло и полно ожидания, но будет и холод, если Селим всё же примет его. Он думает об этом ночь, а на утро чуствует себя разбитым: это усталость теснит плечи, сжимает что-то в груди, она, а не тоска по семье, и особенно — по Баязиду.
Который считает его проклятым отравителем.
— Уверена, они ждут тебя, Селим.
Он кивает и отдает приказ — не потому, что исполняет прихоть Нурбану, а потому, что устал скрываться сам. Пусть и такой ценой, Селим предпочтёт увидеть их всех: каждого, кто против него и более никогда не будет на его стороне.
Самых дорогих на свете людей.
***
— Возлюбленный брат! Ты приехал не один. Они здесь меньше минуты, а яд в голосе Баязида льётся через край. Селим молчит — ради Михримах, и глотает эти слова, полные неприкрытой злобы. Он не желает начинать ссор, и потому делает вид, что не замечает взгляда, направленного прямо в спину. Будь Баязид чистым огнём, через мгновение в Селиме была бы дыра. Он опускается на своё место, почти благодарный мягкой улыбке Михримах. Сестра не рада Нурбану, но рада ему, и потому сглаживает неловкость ненавязчивым вопросом о делах в санджаке, который поддерживает Джихангир. Об этом можно говорить легко и охотно — Селим отвечает, ещё оглушенный неприязнью, но постепенно забывает о ней, увлекаясь беседой. Приносят блюда, берёт слово Мустафа — это видимое благополучие так дорого, так просто, что Селим вдруг понимает: сегодня он не способен сражаться. Баязид сидит напротив, и взгляды их, не пересекающиеся в начале, всё же находят друг друга — мгновение, когда каждый мог отвернуться, утрачено. Селим смотрит спокойно: он устал от бесконечной борьбы с братом и потому предлагает мир — на сегодня, ненадолго, пока их объединяют близкие люди. Его облегчению нет предела, когда Баязид отвечает тем же. Вечер идёт своим чередом — в спокойствии улыбок расслабляется и Селим, предаваясь воспоминаниям. Он шутит о чем-то и оборачивается к Нурбану — та улыбается нежно, сладко, и Селим смотрит на Баязида, думая, что тот тоже поддержит его. Во взгляде брата, направленном на них, горит неподдельная ненависть. Селим не понимает — он не сделал чего-то, способного вызвать такие чувства, но Баязид загорается, будто спичка. Слово за слово, и вот его уже успокаивает Михримах, а потом и Мустафа — Селим поражен и вкус горечи не может перебить чужой злобы. Баязида не остановить — он словно хищник, почуявший кровь, и Селим принимает единственно верное решение. — Нурбану, мы уходим. Он что-то говорит ему вслед — кричит, но Селим не слушает, уверенно шагая прочь. Просят Михримах, Мустафа, но голоса их теряются в гулкой тишине коридоров. В груди снова болит, а в ушах звенит от прилившей крови: он не сразу слышит чужие шаги за спиной, и оборачивается только когда испуганно охает Нурбану. — А, ну, стой! Баязид, кто же ещё — а ведь они оказались в другой части дворца. Нурбану со страхом смотрит на них двоих — Селим глубоко выдыхает, обращаясь к ней: — Нурбану, оставь меня с братом наедине. Он не собирается бежать — некуда и не имеет смысла, потому что Баязид выглядит так, будто достанет его и из могилы. Нурбану хочет возразить — Селим видит по её глазам, но она молчит, зная, когда не стоит перечить. За его спиной открываются двери покоев, и стоит Нурбану удалиться, Селим поворачивается к Баязиду. — Если есть, что сказать — говори. Он не ждёт ответа, заходит первым, взмахом руки отправляя слуг прочь. Те удалятся поспешно, оставляя на столе кувшин с чистой водой — Селим наливает и выпивает полный стакан, с сожалением чувствуя, что это не утолит его жажду. Источник её стоит позади. — Я слушаю. У Баязида сжаты кулаки — мгновение Селим смотрит на них, а в следующее стакан выпадает из его рук, выбитый ладонью брата. Трещит воротник кафтана — Баязид хватается за него, приближая своё лицо: огня в глазах хватило бы, чтобы разжечь сотни костров. — Зачем ты притащил сюда её? Он зол невероятно — Селим смотрит в его глаза и на миг испытывает нечто близкое к страху от того, какие чувства пылают в зеленоватой тьме. Что за природа такой истовой, жгучей страстности, что заставляет тело брата пылать жарким огнём ненависти? — Чего ты хочешь? Его голос тверд, но глух — Селиму правда больно, и больно так давно, что он едва может терпеть. Давно не утешают едкие слова, соперничество, маски лжи — Селим обречён жить без любви Баязида и день ото дня это убивает его. Что-то серое, тяжелое полонит грудь, сжимает сердце — какая-то странная усталость, от которой хочется уснуть. И не просыпаться никогда. — Показать тебе, чего я хочу? — Баязид тяжело дышит, сжимая пальцы на его вороте. — Смотри! Натужно скрипит ткань порванного кафтана — Баязид уничтожает её с ненавистью, сдирая с опешившего Селима тяжелые одежды. Под ними только рубашка — тонкая, едва скрывающая тело, и когда Баязид сбрасывает прочь его онемевшие руки, касаясь её, Селим не может подобрать слов. — Этого я хочу. — Он шипит прямо в губы, пока стонет полупрозрачный хлопок под его пальцами. — Хочу тебя под собой, Селим. Он не может вымолвить и слова — не может двинуться, когда руки брата проникают под порванную ткань, когда сжимают и гладят, перемешивая ласку с болью. Баязид наступает, рычит — а Селим слабеет в ногах и падает, полностью погребенный под ним. — Дай мне овладеть тобой. — Он шепчет прямо в ухо, горячо, надсадно, беспощадно делясь своим жаром. — Отдайся мне хотя бы раз, Селим. Этот горячечный шепот безумен — разве мог Баязид так думать о нём, ревновать, злясь лишь из-за присутствия Нурбану? Он хочет его вместо женщины — Селим чувствует плоть, плотно прижатую к ягодицам, и не знает, почему не может оттолкнуть. Почему хочет позволить сделать это. — Баязид… Слова застревают в горле — согласия, отказа, но брат понимает его по-своему. Иной огонь наполняет Баязида, и Селим будто зачарован им, тем, что брат не отталкивает его, а притягивает, умоляя дать то, что он хочет. Они пожалеют — на утро, когда всё будет кончено, но Селим так измучен, что готов ухватиться даже за это. Краткий миг, где его обжигает не ненависть, а страсть. — Селим. Его губы на вкус всё то же пламя — и как упоительно узнать их силу и требовательность. Селим не хочет думать — обман ли это, дурман без вина, невероятная жестокость: он цепляется в ответ, скользит ладонями по налитым мышцам, уже не скрытым одеждой. Он отдастся ему — родному брату, во дворце их сестры, в то время как его жена будет спокойно спать в своих покоях. Пусть временное помутнение, пусть сумасшествие — Селим не способен оттолкнуть. Только принять. Капли пота на ладони — он проводит пальцами по высокому лбу, коротким волосам, виску, и Баязид перехватывает его ладонь, целуя. Никогда бы Селим не позволил себе так прикоснуться к брату, и никогда бы тот не стал смотреть на него так, будто кроме Селима никого и нет во всём мире. Никогда они не ловили дыхание друг друга, никогда не было боли, что приносила бы такое наслаждение. Селим счастлив их взаимному безумию, и холод масла, настойчивость горячих пальцев только подстегивает его. — Ты чувствуешь? — Боль, острая, будто лезвие ножа, пронзает его насквозь. — Селим? Он едва дышит — сумасшедшее, безумное ощущение, от которого сводит пальцы и темнеет перед глазами. Селим чувствует дрожь — собственную и брата, но не ужасается даже в этот короткий миг отрезвления. Баязид шумно дышит, держит его голову, жадно вглядываясь в лицо, и Селим двигается сам — медленно, с трудом шипя имя брата. — Ох… Это стонет Баязид, утыкаясь лбом в его грудь, сжимает бёдра так, что Селим чувствует свои же кости. Мучительно и сладко одновременно, и пусть у источника, что он пьёт, вода отдаёт горечью, лишь она одна способна утолить его жажду. Легко дышать полной грудью, потому что болит лишь тело — истерзанная душа находит покой, и прочие страдания меркнут перед наставшей в ней тишиной. — Селим! Баязид груб, тороплив, когда укладывает его на спину, но Селим прощает брату нетерпение. Только теперь он видит силу огня, сжигавшего Баязида, и думает о том, как давно тот пылает, исстрадавшись по запретному плоду. После его вкуса уже не будет пути назад. — Я не отдам тебя никому. — Баязид вбивается бешено, сжимает шею, кусает в плечо, вылизывая оставленную рану. — Слышишь, Селим?! Да — он шепчет пересохшими губами, тянется ослабевшими руками, понимая, что уже не различает лица. Слишком остро и тяжело испытывать это неизведанное, тягучее, живое, и Селим закрывает глаза, отдавая себя на волю брата. Сегодня и навсегда.***
— Селим, Селим! Чьи-то тонкие руки порхают по телу — их движения что ласка крыла птицы, но для него они невероятно мучительны. Что-то произошло: он слышит это в чужом голосе, в той неправильности, с которой его мускулы отзываются на пробуждение. — О, Боги, Селим! Он с трудом размыкает глаза, мгновенно ощущая тянущую боль во всём теле. Она надсадна, тяжела, и ладони Нурбану лишь усиливают её. Голос жены дрожит, будто она плачет, и Селим преодолевает мучительное чувство в пояснице, с трудом садясь в постели. — Нурбану… — Я так боялась, Селим! — Она целует его руки, прижимается, заглядывая в глаза. — Что бы я делала, если… Нурбану умолкает и Селим прослеживает её взгляд, замирая — часть его одежды и простынь под ним измараны кровью. В глазах жены отражается настоящий ужас, страх, и крепко сжатые пальцы белеют от напряжения. — Ты ранен, Селим… Он уже знает, что сказать — безобразная драка, случайная кровь, но Нурбану плачет: горько, громко, сверх силы стискивая его ладони. — Прошу, прости меня, Селим! Узкие плечи содрогаются от рыданий, а Селим недоумевает — неужели её так испугал вид его крови? — Из-за меня он ранил тебя! — Она будто на грани истерики. — Господи, Селим! Это я, я велела подложить тот яд! Прости меня, о, Аллах! Её красивое лицо искажено страданием, а Селим забывает о собственных — едва затянувшаяся дыра в груди растёт и ширится, поглощает сердце, голос, и потому он едва слышит сам себя, когда спрашивает: — Ты… пыталась отравить Баязида? Её слезам нет конца — они текут так чисто, искренне и легко, но Селим уже не может верить им, как прежде. Он думал, что знал её — увёртки, желания, манипуляции им, но об этой стороне натуры ведает первый раз. — Змея. Она вздрагивает, а Селим едва может пошевелиться — медленно он поворачивает голову, видя стоящего в тени Баязида. Взгляд брата направлен на содрогающуюся у его ног женщину — отчего-то жалкую и утратившую свою красоту. Чёрные, как смоль, волосы, кажутся стылой землёй, под которой погребены самые худшие и тёмные мысли. Когда-то Селим не понимал — как смог отец столь быстро разлюбить некогда обожаемую Махидевран-султан, но теперь испытывает это сам. Его любовь умирает в одно мгновение. — Я убью тебя своими руками! Бросается вперёд Баязид — Селим едва успевает встать и шагнуть наперерез, снова ощущая руки брата на своей шее. Темно от разлившейся крови и больно, но Селим не чувствует этого — он будто в тумане, и даже мыслить сейчас тяжело. Баязид смотрит изумленно, отдергивает руки, словно пугаясь — но взгляд его снова возвращается к Нурбану, и он приходит в себя. — Ты… будешь защищать её? После того, что она с нами сделала?! — Мы сами сделали это с собой. — Селим с трудом говорит, превозмогая боль. — Она получит своё наказание, но я не позволю причинить ей вред. У него нет сил объяснять, нет права бороться — он лишь смотрит в ясные глаза брата, надеясь, что тот поймёт. Селим знает — Баязид благороден, но сейчас он готов стереть эту женщину с лица земли. — Нурбану. — Селим отчего-то вздрагивает, слыша имя жены из уст брата. — Уходи, если хочешь жить. Она даже не спрашивает, не пытается оправдаться — бежит к дверям испуганная, в слезах, и уходит прочь, стоит им открыться. Селим смотрит в глаза Баязида, горящие ледяным огнём, понимая, что сегодня, сейчас, умерла часть его души. Истлела в чёрном пламени интриг и ненависти. — Однажды я взойду на престол. — Снова этот жар, уверенность и решимость, укрывавшие Селима целую ночь. — И она пожалеет о том, что сделала. Эти слова ложатся тяжелой печатью — Селим знает, как Баязид гневлив, но ведает и о том, что он не бросает слов на ветер. Нурбану заслужила смерть, но Селим думает о детях и о том, что в глубине её сердца все же теплится светлая искра, что когда-то покорила его. Должна, иначе даже Аллаху не хватит сил спасти её душу. — Если настанет этот день, все подчинятся твоей воле. Селим хочет отвернуться, потому что уже не способен стоять — сникает первая яркость эмоций, и начинает тянуть где-то там, где бьётся уставшее сердце. Баязид вдруг перехватывает его руки, прижимая к себе — Селим замирает, чувствуя, как брат обнимает его со спины, шепча в шею: — Даже ты? Уже непозволительно — потому что настал день, потому что ушла морока, и потому, что они снова враги. Скоро каждый пойдёт своим путём — признание Нурбану изменит многое, но не всё, и даже на это потребуется время. Но Селим не желает отталкивать, не хочет врать, и потому отвечает, тихо, пряча боль глубоко внутри: — Даже я.
