В безопасности

      Нин Инъин была в полной растерянности. Пару палочек благовоний назад она и подумать не могла, что попадет в такую странную и, чего таить, сомнительную ситуацию, как сейчас.       Все началось с того, что учитель схватил ее за руку. Наверное, именно с этого. Его глаза сверкали с какой-то неописуемой мрачностью, а лицо, обычно возвышенно-спокойное, было искажено будто бы судорогой: губы сжались в ломаную раздраженную линию, брови сошлись к переносице так сильно, что, казалось, пути обратно для них уже не было – будто изваяниями застыли в изломах кожи.       В тот момент Нин Инъин показалось, что любимый учитель захотел убить ее и закопать хладный девичий труп в бамбуковом лесу. Следующая мысль превышала уровень отвратительности предыдущей: вспомнились недавно появившиеся слухи. Шепотки, словно пожар, распространились по всем двенадцати пикам: все знали, что шишу Лю застал учителя в весеннем доме, прям в постели с дымными цветами. А следом, не прошло и недели, разнеслись по школе другие вести: видели, что Шэнь Цинцю приставал к ученицам!       Нин Инъин сама такого не видела, но шиди Ло убедительно просил ее быть осторожней и не оставаться с учителем наедине: на всякий случай. Девушка заверила его, что не будет, но в глубине души относилась к предостережению со скептицизмом. Она стала ученицей Цинцзин еще в раннем детстве! Учитель заменил ей отца, всегда был добр и нежен к ней, но не переступал границ дозволенного и не нарушал приличий: это она липла к его длинным рукавам и цеплялась за подол ханьфу, просилась на руки. Учитель же ни разу не вел себя с ней как-то настораживающе! Никогда не приставал и не просил делать ничего странного! Так что все эти слухи она считала выдумкой. Странной выдумкой!       И вот, в час, когда дневное светило практически ушло за горизонт, последними лучами освещая дорожки пика ученых, учитель схватил Нин Иньин за руку и попросил пройти с ним в Бамбуковую хижину!       Шиди Ло, который обычно сопровождал ее, был занят: шисюны дали ему задание, которое он до сих пор выполнял. Девушка не знала, чего ожидать от родного, но странного в своем нынешнем состоянии учителя. Она никогда раньше не видела у него подобного выражения лица, никогда тот сходу не хватал ее и не приглашал в свой дом в такое время суток.       Раньше, в детстве, когда она была пугливой малюткой, учитель вел ее в Бамбуковую хижину после обеда, в те часы, когда занятий не было. Он наливал ей чаю и давал сладости: они всегда были где-то в домике, потому что, когда бы ни пришла Нин Инъин, сладости ложились на столик перед ней. Шэнь Цинцю садился за свой стол, стоящий рядом, и работал с документами пика. А потом он откладывал дела и занимался с ней: давал дополнительные уроки игры на цине, помогал с каллиграфией.       Порой она засиживалась в доме учителя до позднего вечера, начиная клевать носом. Учитель не выгонял ее: приносил одеяло и читал ей стихи и сказки, пока Нин Инъин не засыпала. Наутро она просыпалась в своей кровати в общежитии: видимо, учитель приносил ее сюда на руках.       Она уже несколько лет не бывала в Бамбуковой хижине: учитель журил ее, что Ин-эр уже взрослая девушка, оттого неприлично ей ходить в дом одинокого мужчины. Нин Инъин понятия не имела, что с тех пор изменилось, отчего она снова была тут, но дом не изменился: был все также спокоен и тих – под стать учителю.       — Чем Инъин может быть полезна учителю? — робко спросила она. На лице Шэнь Цинцю появилось еще одно странное выражение, которое ученица не смогла расшифровать. Он отвернулся в сторону и сильно потер пальцем между бровей, тяжело, угрюмо выдыхая.       — Этот учитель хотел бы, чтобы Инъин сыграла ему на цине, — сказал заклинатель, указывая на столик, где стоял инструмент.       — Хорошо, — кивнула Нин Инъин, садясь за столик. — Что мне сыграть, учитель?       — «Три припева Янгуань», — недолго думая, выбрал Шэнь Цинцю и, стоило ученице начать, удалился в соседнюю комнату, где, насколько помнила девушка, располагались его покои. Инъин старалась не отвлекаться на это, не потакать любопытству и червячку опасений, которого вложила ей в мысли чужая молва, иначе она точно сбилась бы. Но невольно она подмечала звуки: сквозь пение струн слышались отрывки шорохов ткани. Учитель переодевается? Что ж, она увидит это, когда он вернется.       Но прошло цзы, песня кончилась, а учитель так и не показался. Инъин тихо поднялась и на цыпочках подкралась к комнате, куда он ушел. Внутри не было ни звука: или же ей просто показалось так в первое мгновение, ведь вскоре послышался тихий свист воздуха. Учитель… уснул?

***

      Лю Цингэ был тварью, не достойной жизни. Именно так считал Шэнь Цинцю и, по его мнению, имел на это полное право: именно из-за этого мерзавца с Байчжаня он не мог спуститься в город, чтобы попасть в бордель, уже месяц.       Он был бессмертным мастером, заклинателем с золотым ядром – все это говорило о том, что обычный отдых, необходимый людям, не должен был иметь для него такого же большого значения. Не сказать, что это было неправдой: да, Шэнь Цинцю мог не спать несколько дней подряд, периодически медитируя.       Однако мало кто знал, что его совершенствование было не самым лучшим: искажения ци и поздний возраст для обучения заклинательству сделали свое дело. Его тело и дух были подобны решету, через дыры которого утекали банальные преимущества совершенствующихся над остальными людьми. Так случилось и с отдыхом: он для Шэнь Цинцю был необходим.       Но, увы, эту самую банальную, самую простую в жизни потребность самостоятельно ему было не удовлетворить. Как в поместье Цю, так и в дальнейшие годы ему требовалась женщина. Не обольстительница, не чаровница, не жена, разжигающая страсть, а защитница, дарящая покой, сестра, берегущая душу.       И, будь проклят тысячью проклятий Лю Цингэ, теперь он был этого лишен! Сестрицы из весеннего дома, которых он знал многие годы, из раза в раз становились ему утешением, пристанищем, где можно опустить голову на подушку и не ждать удара в спину. Нежные руки, что гладили по волосам, ласковый голос, желающий сладких снов, умелые пальцы, перебирающие струны пипы или циня – вот, чего искал Шэнь Цинцю в весенних домах.       И Лю Цингэ, будь он неладен, опорочил все, что было можно! Разрушил все, что было дорого и необходимо! И ходил довольный, сверкая своей благочестивой рожей. Считая, что сеет справедливость, наказывает распутника общественным порицанием!       Спорить с ним и другими идиотами, которые поверили его россказням, лорд пика Цинцзин считал делом крайне неблагодарным и бесполезным. Они, пусть и верят этому доблестному недотепе, никогда не поверят ему. И сам Лю Цингэ тоже не поверит, не будет слушать никаких оправданий. Никто не слушает, никто не верит. Даже Юэ Цинъюань просто потакает и выгораживает его, но на деле не считает слова правдивыми – ни свои, ни его.       Он? Домогается учениц? О, спасибо, Ци Цинци! Ты и твой ядовитый язык сослужили этому лорду хорошую службу: теперь от него шарахались все заклинательницы школы. Даже Инъин… даже Инъин он стал видеть реже. В одиночестве она не попадалась ему на глаза давно: всегда рядом ошивался звереныш, словно сторожевая псина.       Таким образом, люди из места, которое он более-менее мог назвать домом, сделали его жизнь поистине невыносимой за несколько дней.       Месяц спустя с того дня, как Лю Цингэ отправился нести слово справедливости в ряды братьев и сестер по школе, Шэнь Цинцю был на грани. Больше он так не мог.       Он старался обходиться без сна столько, сколько мог. Пытался отдыхать в медитациях, но состояние было настолько нестабильным, что она прерывалась или грозила стать источником искажения ци. Пытался загружать себя работой, чтобы держать сознание в тонусе. По итогу, совсем без сил валясь на пол или постель, он вскакивал через шичэнь и был еще более разбит, чем до этого: усталость и раздражение не уходили, прерывающийся неспокойный сон не приносил облегчения. Волнами накатывала бессильная злость. Жизнь стала напоминать пытку еще сильнее, чем обычно, и Шэнь Цинцю уже не столько думал о репутации и последствии своих действий, как о возможности выспаться впервые за месяц. В весенний дом ему путь закрыт, но на пике… Нин Инъин – хорошая девочка. Если он попросит, она все сделает. Он растил ее как дочь. Его маленькая фея была самой младшей его ученицей. Маленькая липкая булочка, которой он заплетал косички и читал сказки. Эта девочка поможет ему, правда ведь? Он поймает момент, когда звереныша не будет рядом, да если и будет – просто отошлет его куда-нибудь.       Ей просто нужно будет побыть рядом. Цинь… она может сыграть ему на цине в соседней комнате – так он будет знать, что она здесь, и эти мысли дадут ему заснуть.

***

      Учитель спал, сняв верхние одежды. Казалось, он сразу заснул, рухнув на постель, успев только прикрыться одеялом. Нин Инъин, подкравшись к нему, смотрела на учителя в задумчивости. Почему учитель спал? Он… позвал ее сюда, чтобы Инъин сыграла колыбельную? Учитель иногда играл ей, меняя стихи и сказки на нежные мелодии. Она не успевала дослушивать их до конца, глаза закрывались, и сознание ускользало в мир снов. Нин Инъин нежно хранила эти воспоминания, пропитанные запахом бамбука и зеленого чая. Маленькая она приваливалась к боку Шэнь Цинцю, сонно моргая. Тот, замечая это, укрывал ее одеялом и придерживал рукой, чтобы она не упала. Иногда девочка сползала ему на колени головой и смутно чувствовала, как перебирают ее волосы, расплетают косы. Казалось, она слышала голос учителя, который что-то тихо напевал.       Это было так недавно и так давно.       А сейчас учитель, бледный, худой, с болезненными глазами и черточкой между бровями, спал под небрежно накинутым одеялом после прослушивания ее игры на цине.       Что не давало спать учителю раньше? Отчего он выглядит таким усталым, настолько изможденным? Неужели она правда не видела следов усталости на его лице за веером? Не замечала болезненной бледности за гордой осанкой? Как давно Шэнь Цинцю стал настолько плох?       Нин Инъин, прикладывая всю возможную аккуратность, поправила одеяло, пытаясь не разбудить учителя, и ушла из комнаты.       Ей подумалось, почему бы… почему бы не сыграть учителю что-нибудь еще? Из того, что она слышала недавно-давно, когда учитель провожал ее во сны.       Нин Инъин села за цинь. Пальцы коснулись струн. Полилась мелодия.       Тревога Шэнь Цинцю, напуганная ее звуками, не захотела прерывать его сон. Он вздохнул, не открывая глаз.       Инъин здесь. Шэнь Цзю в безопасности.