Автобус

Мороз крепчал… Ладно, шучу. Не имею ни малейшего понятия о том, крепчал мороз или нет, но в том, что сейчас чертовски холодно - более чем уверен. Маленькие сугробики местами примятого снега ярко-ярко блестели в белом свете старого фонаря. Сам-то фонарь был старый, да вот лампочку недавно кто-то заменил. Глаза теперь от неё слепит, аж противно. А светит она настолько ярко, что ничего дальше остановки и не видно. Старая лампочка нравилась мне куда больше. Жёлтая, часто мигающая; каждый раз, когда она на несколько секунд выключалась, я видел россыпь звёзд на чёрном небосводе. Сейчас же звёзды можно увидеть только на снегу, да вот только они и близко не стоят со звездами неба. Эти тоже неплохи, но… что-то не то. Ощущения не те, мысли не те. Какие-то приземлённые, как и эти самые звёзды, почти впечатавшиеся в землю вместе со снегом. Я глубоко вздыхаю и вытягиваю чуть затёкшие ноги вперёд. Изо рта вырывается облачко блестящего пара, отчётливо заметное в этом белом свете, которое очень скоро исчезло. Скучно. Чертовски скучно. Впрочем, чего ещё я ожидал от этой богом забытой остановки в дьявольской глуши? Здесь следующий автобус появится только со вторым пришествием, а уж если ты его случайно упустил, то можешь прямо возле остановки копать себе могилу. Всё равно состаришься в ожидании. Снова вздыхаю. Снова прикрываю глаза, снова открываю их, снова потираю руки в ярких оранжевых перчатках друг о друга. Иногда мне кажется, что эти перчатки - единственное яркое, что осталось во мне, настолько я серый. Настолько всё белое вокруг. Настолько всё чёрное за белым. Но я люблю эти перчатки. Они мне напоминают о детстве. Почти такие же мне лет в двенадцать бабушка связала, когда мы новый год в её деревне праздновали. Я тогда не особо обрадовался подарку, - с чего бы дитю оценить такое? - но сейчас понимаю, что это был отличный подарок. Я их потом всю зиму носил. И следующую. И следующую тоже. Те перчатки очень многое повидали - снеговиков, лыжи, санки, перестрелки снежками, мои падения и мои сражения, мои слёзы и мою радость. Много чего они пережили. Да, хорошие были перчатки. И эти хорошие, хотя им навряд-ли доведётся увидеть столько же вещей. Максимум телефон, сумки с продуктами… Если очень повезёт, то лыжные палки. Каждую зиму всё собираюсь заняться спортом, да что-то никак не выходит. Думаю и сейчас не выйдет. А хотелось бы. Без какого-либо интереса щупаю в кармане телефон, в сотый раз проверяя его наличие и в сотый раз убеждаясь в том, что он в полном порядке. Опять вздыхаю. Я с тихим кряхтением человека, пережившего многое, но не дожившего ещё даже до тридцати, присущим многим моим знакомым и незнакомым людям, поднимаюсь со скамейки на этой треклятой остановке и потираю левую ногу носком ботинка правого. Пальцы уже давным-давно замёрзли. Пытаюсь ими пошевелить - не чувствую. Н-да, не самая приятная новость. В следующий раз надо будет брать носки потеплее. Лениво тянусь в другой карман за сигаретами и зажигалкой. Сигареты - самые дешевые среди всех, что мне когда-либо доводилось видеть. Но если уж быть откровенным, то мне плевать на качество сигарет, очень давно плевать. Настолько давно, что я уже перестал обращать внимание на то, какие сигареты беру в очередном ларьке, на то, как на меня с удивлением, жалостью, а иногда даже отвращением смотрят другие курильщики, на то, насколько мой мозг, лёгкие и организм в целом привыкли к никотину. Плевать на это всё. Слишком давно плевать. Огонёк ярко блестел в отвратительном белом свете, почему-то заставляя меня улыбнуться. Он тёплый, приятный, от него еле заметно пахнет газом. Хороший такой и такой маленький, а дай ему волю, устроит целый пожар. Люблю огонь. Люблю думать, что внутри меня тоже есть огонь, способный устроить пожар, но не особо люблю верить в это. Маленькое пламя с лёгкостью зажигает сигарету, после чего зажигалка падает в свою законную нишу - в карман. Сизый дымок резво устремился вверх, кончик сигареты ярко затлел в свете фонаря. Мне становится куда легче после первой затяжки, будто вся тяжесть мира резко решила упасть с моих плеч прямо на этот снег и примять его сильнее, чтобы больше не сверкал так ярко, чтобы не претендовал на место небесных звёзд. Хорошо. Очень резко стало хорошо. Даже потеплее как-то. Когда я впервые попробовал курить в десять лет, я свинтил отцовские сигареты и попытался их скурить где-то за гаражами вместе со своими недалёкими дружками. Думаю, и говорить не стоит, что мы все дымом подавились, закашялись, чуть не задохнулись и зареклись больше никогда не прикасаться к сигаретам. Думаю, и говорить не стоит, что случилось в наши четырнадцать. Думаю, и говорить не стоит, что с тех пор пачка сигарет всегда лежала в кармане моей куртки, моих штанов или в крайнем случае шорт, если лето выдалось жарким. А лето тут жаркое редко. Выдыхаю облачко дыма и тут же затягиваюсь снова. Сигарета чем-то похожа для меня на смолу. Такая же текучая, медленная…. И ещё чем-то похожа на позднюю ночь. Так же успокаивает. А лучше всего успокаивает курить поздно ночью. Из-за темноты, обступившей меня, кажется, что сейчас уже давно за полночь; впрочем, я отлично знаю, что ещё даже десяти нет, однако ощущение ночи всё равно присутствует. Зимние вечера они такие, очень похожи на ночь. Иногда даже не понимаешь, какое время суток, потому что солнце садится уже в четыре часа, хотя поднялось дай боже в десять. Снова бесцельно оглядываюсь по сторонам, и так зная, что ничего нового не увижу. Лишь белый снег и чёрная тьма. Ну и синий знак автобусной остановки. Даже расписания нет, даже номеров автобусов, просто знак. Впрочем, какой номер? По этому маршруту только один автобус и ходит вот уже сколько десятков лет. Будто бы именно сегодня что-то изменится. С надеждой смотрю сонными глазами, которые уже просто задолбались глядеть на снег, на дорогу; где-то вдалеке мне чудится свет фар. Жаль только, что лишь чудится. Вытаскиваю сигарету изо рта, зеваю; снова дым летит вверх, не встречая никакой преграды. Шмыгаю носом, наблюдая за ним. Вдруг слышу шум мотора. Тихий такой, далёкий-далёкий, будто смерть, но стремительно приближающийся. Я сначала даже не верю, списываю на проделки уставшего мозга и скептически качаю головой, да только подъезжающий ко мне старенький жёлтенький икарус-гармошку сложно списать на усталость. Автобус громко гудел, чуть трясся, его мотор ревел; Из окон лился тёплый жёлтый свет, как у старой лампочки фонаря, из-за которого нельзя было разглядеть, что же происходит в салоне, из-за которого я ещё более сонно щурился. Вот так всегда - только думаешь, что автобуса ещё ждать и ждать, только закурил, как он тут как тут! Закон подлости какой-то, не иначе. Я делаю последнюю затяжку и со вздохом кидаю сигарету на землю, наступая на неё ногой. Да, поджечь она ничего не сможет, но это просто привычка. Перед тем, как зайти в автобус, из которого так и веяло теплом, оглядываюсь назад, на остановку - вроде ничего не оставил, хотя и оставлять толком было нечего. Внутри оказалось тепло, даже слегка жарковато. Я не помню, как зашёл внутрь, как плюхнулся на сиденье, как достал наушники и включил музыку; не помню, как на меня с весёлой, чуть снисходительной усмешкой посмотрели бабульки в ярких косынках с корзинками на руках, не помню чуть удивлённый, но какой-то понимающий взгляд кондукторши. Помню только, что очень захотелось спать в этом тёплом автобусе. Настолько меня разморило, что я без задней мысли приложился лбом в оконное стекло, закрывая чертовски усталые глаза и позволяя себе наконец-то расслабиться. На случай, если ко мне вдруг подойдёт кондукторша, я машинально достал свой проездной билет и сжал его в руке. Сейчас мне уже даже как-то всё равно на то, что будет дальше. Какая-то спокойная мелодия лилась в мои уши, будто бы стараясь убаюкать сильнее. Она чем-то похожа была на колыбельную, хотя включи её ребёнку на ночь, тот бы точно не заснул. Впрочем, у меня много какая музыка ассоциируется с колыбельными, не имея при этом с ними ничего общего. Но будто бы я спать под них ложился, ха! Мало какой взрослый человек легко засыпает под постоянные посторонние звуки. Нет, тут немного другие колыбельные. Из той серии, когда… Когда сидишь у костра в лесной глуши, с тобой сидит твой напарник-бард, тихонько перебирающий струны своей гитарки, пока ты обжариваешь мясо убитого вами монстра. Да, что-то такое. Или когда сидишь посреди руин города, спасаясь от армии оживших мертвецов, с небольшим отрядом своих друзей, что уже совершенно потеряли надежду на выживание, а потому, чтобы поднять их дух, ты легонько напеваешь колыбельную Вот что-то подобное я имею ввиду. Да, у меня достаточно шальное воображение для взрослого человека. Время от времени я задумываюсь о том, чтобы написать книгу; писательство всегда давалось мне легко. В школе мои сочинения хвалились учителями, а один из преподавателей в университете, после того, как я дал почитать ему мой рассказ, оставил о нём очень хороший отзыв. Да и нравится мне это дело, писательство - только подумать, всего лишь тридцать три буквы, из которых ты, словно из малюсеньких кирпичков, можешь выстроить целый мир со своими правилами и законами. Аж дух захватывает! Точнее захватывало. Сейчас на это нет ни сил, ни времени. Да даже если бы и были, о чём писать? Различных фэнтези много, какой-нибудь постапокалиптики - и того больше. Не хочется быть в той серой массе авторов на книжных полках, которые все обходят стороной. А творить всё равно хочется. Снова вздыхаю. Кряхчу как старый дед, ей-богу. Даже вспомнить не могу, откуда у меня эта привычка, неужто склероз развивается? Кое-как разлепляю сонные глаза, лениво озираясь вокруг. Стягиваю шапку с головы - наверное, опять волосы взъерошил и теперь выгляжу, как только вылупившийся совёнок - и сдерживаю зевок. В салоне очень пусто; разве что те самые бабушки сидят, трещат друг с другом, как две галки, а вот кондукторша куда-то пропала. Меня несколько смутил тот факт, что за “гармошкой”, разделяющей автобус на переднюю и заднюю части, царила тьма. Абсолютная, беспроглядная. Будто просто чёрную стену посреди автобуса поставили… Жутко. Снова оглядываюсь в поисках кондукторши - та как сквозь землю провалилась! - и, не найдя её, осматриваю автобус на наличие валидатров, но и тех, к своему сожалению, не обнаруживаю. Обычно они есть в автобусах на этом маршруте. Тяжко вздыхаю - не хочется вступать в социальный контакт с этими разговорчивыми бабульками, но видимо придётся. Я поднимаюсь с сидения и подхожу к ним, заранее думая о том, как начать диалог. Женщины тут же реагируют на меня, перестают говорить друг с другом и слегка удивлённо пялятся. 一 Прошу прощения, 一 обращаюсь я к ним, отрывая глаза от пола. 一 Вы случаем не знаете, могу ли я оплатить проезд карточкой?... Старушки переглянулись друг с другом и как-то странно улыбнулись, будто изо всех сил сдерживая истерический смех. Они были похожи на двух школьниц, к которым на дискотеке подошёл самый зашуганный мальчик школы и которым от этого невероятно смешно. Даже обидно как-то - со мной что-то не так? Может быть, у меня куртка порвалась, или штанина? Куда-то грязь налипла? Никак не пойму. 一 Нет, так не получится. 一 покачала головой одна из старушек, тихонечко посмеиваясь. Только сейчас я обратил внимание на их внешний вид. На удивление одинаковые серые волосы, собранные в пучки, покоились под такими же одинаковыми красными косынками. Одна из них, та, что отвечала мне, была выше второй; у неё были весёлые смеющиеся глаза с морщинками вокруг них, чуть вытянутое загорелое лицо и сухие губы с родинкой над ними, но сильнее всего выделялся высокий лоб. Её спутница же выглядела практически также, разве что глаза смеялись будто по-другому, морщин было чуть больше, а сама она словно была чуть приплюснута. Эта старушка вечно шмыгала носом и забавно морщила его, глядя то на меня, то на свою подругу. Обе женщины были одеты в какие-то ситцевые сарафаны, а на коленях у них покоились две большущие корзины, доверху набитые грибами, и бидон с черникой. Стоп. Почему… Что с ними не так? Почему они так вырядились посреди зимы? Да, в автобусе достаточно тепло, но какая женщина, в здравом уме, в таком преклонном возрасте выйдет в минус двадцать пять на улицу в летнем платье? Да и вообще, откуда они их достали? Мне казалось, что такая одежда исчезла вместе с советским союзом, а может быть даже за десять лет до него. Ну и самое главное. Откуда у них, чёрт возьми, черника и грибы?! Я непонимающе хмурюсь и женщины, заметив это, начали надо мной тихо хихикать с таким видом, будто они знают всё на свете, а я нет. Безусловно, люди такого возраста будут гораздо мудрее меня, однако так по-детски себя вести они станут навряд ли. Я почувствовал себя оскорблённым. Опять. Снова непонятливо хмурюсь и отхожу от них, тупо пялясь в свой проездной. Надо найти кондуктора. 一 Вам нужна помощь? 一 ещё один женский голос обращается ко мне и я удивлённо поднимаю голову. Прямо передо мной, будто появившись по мановению волшебной палочки, стоит кондукторша. 一 Да… Пожалуй. 一 От неё так и веет спокойствием. Это небольшая приземлённая женщина с лишним весом, какой наблюдается у многих людей, когда тем переваливает за пятьдесят, одетая в обыкновенную форму кондуктора, что во всех городах, в каждом автобусе будет одной и той же. Эта женщина будто бы всем своим существом хочет походить на абсолютное большинство, слиться с ним в единую массу, но ей это не получается сделать всего лишь из-за двух вещей - её волосы и её глаза. У кондукторши были кудрявые-кудрявые, будто прямиком из восьмидесятых, но при этом явно натуральные волосы, уже начавшие редеть и седеть от старости, и яркие-яркие зелёные глаза, глядящие прямо в душу. Невольно я поймал себя на мысли, что будь она лет на тридцать младше, то я бы точно влюбился. 一 Не подскажите ли, я могу оплатить проезд своей карточкой? Или здесь только наличными оплата? Лицо женщины расплылось в доброй снисходительной улыбке. Почти такой же, какая была у старушек, разве что без насмешки. 一 Не беспокойтесь. 一 ответила она мне. 一 Здесь не нужно платить. Ну, во всяком случае привычными методами оплаты точно. 一 Это как? 一 совершенно не понял я. 一 А вот так. 一 с какой-то хитрецой улыбнулась она, отворачиваясь от меня и направляясь к месту кондуктора. Я чувствую, насколько глупо выгляжу в глазах этих престарелых женщин, как истукан стоя посреди автобуса с этим глупым проездным в одной руке, с шапкой в другой и с растрёпанными волосами на голове. Невольно мне становится стыдно, хотя и ума приложить не могу, отчего именно. Делаю же вроде всё как надо, как всегда делал? Вот что же это за программка такая в человеке ─ хоть сто лет делай одно и то же дело, хоть считай себя в нём профессионалом, а стоит только появиться кому-то, кто будет осуждающе за тобой смотреть, или того хуже, насмехаться, как всё валится из рук. Хоть повторяй изо дня в день самое обыденное действие, но лишь рядышком появится кто-то, кто скажет, что ты делаешь это неправильно, как сразу задумаешься над этим, да настолько сильно, что вообще забудешь, как то дело делать надо. Ну не глупо ли? Но я глупым быть не хочу. И зайцем ехать тоже не хочу, а потому, под удивлёнными взглядами двух старушек и не менее удивлённым взглядом кондукторши твёрдо шагаю в сторону кабинки водителя. ㅡ Прошу прощения? ㅡ стучусь в окошко, пытаясь разглядеть человеческий силуэт в кромешной темноте. Да что ж так темно-то всё время вокруг?! ㅡ Молодой человек, прекратите стучать в стекло! ㅡ неожиданно воскликнула приплюснутая бабулька. ㅡ Всё равно нет там никого! ㅡ Как нет?... ㅡ не понял я. По моей спине пробежался неприятный холодок. ㅡ Ну ей-богу, не пугай пассажира-то! ㅡ шикнула на неё вторая бабушка, после обращаясь ко мне. ㅡ Не бойся милок, всё в порядке с водителем. Есть он, есть. ㅡ Да говорю ж тебе, нету его! ㅡ А вот и есть, говорю тебе! Упёрлась опять, старая карга, и стоит на своём, ослица! ㅡ Кто-нибудь объяснит мне, что происходит?! ㅡ в конце-конов не выдерживаю я и топаю ногой. ㅡ Если обобщать, ㅡ встряла в разговор кондукторша, ㅡ То непонятно, есть водитель или нет его. Кто-то считает, что есть, кто-то - что нет, ну а кому-то по душе думать, что автобус и водитель это одно и то же. ㅡ Да потому что так и есть! ㅡ снова перебила приплюснутая бабуська. — Хватит паренька пугать, у него и так уж дух в пятки ушёл из-за тебя, старая карга! — воскликнула высокая бабуська, посмотрев на свою соседку свысока, благо, комплекция ей позволяла. Её подруга уже открыла было рот в возмущении, как вдруг обернулась на меня и замолкла на несколько секунд, будто бы задумавшись. Ну, во всяком случае, мне показалось, что лицо её приняло задумчивое выражение. — К бедному осознанному мальчишке это никак не относится! — в конце-концов выдала она, вскинув руками и тут же поставив их назад на корзинку, которая угрожающе покачнулась. — Я здесь доказываю позицию! Сколько твержу тебе, что нет там никого, сколько факты привожу, а ты так и стоишь на своём! — Глаза открой, старая тетеря! — высокая бабуська поправила косынку и метнула злой взгляд на низенькую. — Вот ты всегда так! Никогда меня не слушаешь! Ни сейчас, ни тогда! Говорила я тебе, что надо было яблони белить, а ты всё нет да нет, и что в итоге? — Не впутывай сюда яблони! — возмутилась маленькая женщина. — Ты отлично знаешь, что я не в состоянии белить деревья и поэтому… Слушать дальше этот старушачий спор у меня просто не было сил. Сразу было понятно, что у бедняг деменция или что того похуже. А я ещё и прислушивался к ним! Глупо и опрометчиво… А ведь деменция бы многое объяснила, если не всё. Всё, кроме одной вещи – почему кондукторша им подыгрывала? Со вздохом оборачиваюсь назад к окошку в кабинку водителя и стучусь туда костяшками пальцев. Обычно на таких окошках висит листочек с именем и фамилией кондуктора с водителем – тут же ничего не было. Я прильнул к окну, поставив ладони ребром возле глаз; галдёж старушек на заднем фоне сильно меня раздражал и отвлекал, я изо всех сил старался не обращать на них никакого внимания, но чёрт бы их побрал! Я ещё никогда на своём веку не встречал настолько громких взрослых людей! В кабинке водителя было… Всё ещё темно. Ни единого признака света и уж тем более человеческого силуэта. Даже какие-нибудь лампочки у руля не мигали… Только дворники на стекле и двигались время от времени, хотя в движении их не было никакого смысла. Да, никакого смысла. Как и во всём этом дрянном автобусе! — Вы уж простите их, — улыбнулась мне кондукторша, чуть склоняя голову в бок. Её кудрявые волосы упали ей на плечо. — Желдора Ильична и Елена Алексеевна всю жизнь вместе провели вот так вот, собачась по поводу и без. Привыкли уж, а отучаться поздно. Я еле сдержал смех. — Как-как их зовут? —  весёлая ухмылка предательски вылезла на моё лицо. Женщина напротив прекрасно поняла, кого я имею в виду, и сама легонько улыбнулась мне в ответ. — Желдора Ильична. — В первый раз она назвала это имя спокойно, лицо её даже не дрогнуло., но сейчас оно аж затряслось от еле сдерживаемого смеха. — И Елена Алексеевна. Что поделать, каждому времени свои имена. — женщина пожала плечами и повернулась ко мне боком, вежливо указывая на всё ещё спорящих старушек. — Та, что ниже, это Елена, а её подруга как раз-таки Желдора. — Вот оно значит как, — я позволил себе еле слышно усмехнуться. — И как же эту Желдору расшифоровать? Конечно же всем известно о том, что в какое-то время в советском союзе был такой себе тренд на искусственные имена, связанные с революцией, – одна только Даздраперма чего стоит! – но если о некоторых я знаю, то такой перл социалистической фантазии слышу впервые. — Железная дорога. — учтиво разъяснила мне кондукторша. Истерический хохот так и рвался из моей груди, однако я героически держал его в клетке. Грудной клетке.— В своё время советы очень любили давать подобные имена своим детям. — Да, любили, но право слово, назвать дочку Железной Дорогой! — Это-то верно. — переборол я порыв инфантилизма и взял себя в руки. — Да разве только такое делалось не в двадцатых годах? — моя собеседница согласно кивнула головой. — Но этой… Желдоре на вид не дашь больше шестидесяти лет, а прошёл уже целый век… Кондукторша загадочно улыбнулась мне. — Ты ещё всё поймёшь, — и, увидев выражение полного непонимания на моём лице, улыбнулась только сильнее. — Если тебе повезёт, конечно. Тогда поймёшь всё и даже больше. Ладно, признаю свою ошибку. С головой не в порядке у всех пассажиров этого автобуса, в том числе и у меня. Странно, что я с самого начала этого не заметил. Это же автобус шизофреников! Ну и угораздило меня! — Нет, это ты меня послушай, окрошка окрошкой будет только на квасу! — утверждала Елена, поставив корзинку с грибами на пол. — Что это за извращение такое, окрошка на кефире!? — когда они успели с побелки яблонь перейти на окрошку?! — Окрошка на кефире – единственная верная окрошка, другие вариации не то, что просто-напросто отвратительны, их вообще существовать не должно! — стояла на своём Желдора, прожигая в своей собеседнице дыру пропитанным ядом взглядом. Они точно, подруги, что прожили всю жизнь вместе? — Ну вот и ешь свою кефирную хрень, а мне не предлагай! — мне показалось ещё чуть-чуть и Елена Алексеевна показала бы Ильичне язык. Ну что за детский сад! — Уже сколько лет прошло, а ты пихаешь её в меня и пихаешь! — Дура ты, Лена, дура, — закатила глаза высокая старушка. — Не попробуешь – не узнаешь! А вдруг понравится? А ты столько лет избегала! — Ну уж нет, благодарствую, пробовала вашу эту бурду. — отфыркивалась Елена: — И больше пробовать не намерена! — Вкусы с возрастом меняются! — А это уже как посмотреть. Обе старушки вдруг залились весёлым смехом, будто они вовсе и не спорили сейчас, а просто разговаривали и кто-то рассказал шутку. Впрочем, может так оно и было? Не знаю. Не особо разбираюсь в общении с людьми. Я продолжаю стоять посреди прохода, бесцельно пялясь на всё вокруг. Кондукторша вернулась на своё место, Елена и Желдора снова разговорились, но на этот раз разговор их точно не был спором. Как бы я ни вслушивался в их слова, я не мог их понять, будто бы они разговаривали на неизвестном мне языке. Это я схожу с ума, или все вокруг? Или это весь автобус сумасшедший? Боже, у меня аж голова идёт кругом! Мне… Мне нужен воздух. Мне… Мне нужно выйти! Наружу! Срочно! Выпустите меня! Кажется, господь благосклонен к моим мольбам. Двери автобуса открываются с характерным скрипом; я уже кинулся было к ним, как вдруг кондуктор, которая будто из-под земли выросла, остановила меня. — Немедленно пустите меня! — тут же воскликнул я. В голое моём промелькнули нотки страха и злости одновременно.— Вы не имеете права! — Это не твоя остановка. — строго ответила мне женщина. В её далеко не молодом теле хранится невероятная сила, способная удерживать здорового… Ну ладно, наполовину здорового парня. — А его. Я удивлённо поднял глаза на дверь в салон, переставая рыпаться. По ступенькам поднялся мужчина – грузный, большой мужчина где-то сорока лет. Лицо его на вид было не особенно располагающим к себе, а пивной живот, приветливо выглядывающий из-под майки-алкоголички, создавал ещё худшее впечатление. На мужчине были ещё шорты и синяя кепка, а в руках он держал… Пару вёдер и две удочки. Мужчина вытер красное потное лицо и обернулся к кондукторше с приветливой улыбкой старого знакомого. — Ха, Галя, всё ещё тут? Ну приветствую, что уж. — с добродушной усмешкой сказал он, проходя в салон. — И вам привет, девчонки. — Валерий Константинович! — в один голос запищали бабуськи, явно обрадованные приходу очередного шизофреника, который зимой вырядился в шорты, майку, шлёпанцы и кепку. — Здравствуй, здравствуй. — улыбнулась Галина, наконец-то отпуская меня.— Какими судьбами опять сюда занесло? — Слушай, Галь, не поверишь, — тут же начал трындеть мужик, плюхаясь на первое сиденье. Весь вид его, да и сам он в принципе, вызывал у меня какое-то лёгкое отвращение. А ещё от него сильно несло перегаром, но он будто не был пьян от слова совсем. — Тридцать два градуса жары в Мурманске! И это в мае! С ума сойти! — Да ну?! — ужаснулась Галина, всплеснув руками. — Батюшки, ужас какой. Вы же наверное там чуть ли не плавитесь все! — Плавимся, ещё как плавимся.— соглашался Валерий. — Вот я и… Вот и подумал:” а не драпануть ли мне на рыбалку? На краба камчатского, а?” Вот и решил на камчатку поехать. Да и вообще, у меня там родственник живёт, глядишь, смогу жару у него переждать. Я стоял, как истукан, тупо открыв рот и вылупившись на вошедшего. Какой Мурманск? Какая камчатка? Какой май?! Что вообще происходит?! — О, а это ещё что за кадр? — обратил-таки на меня внимание Константинович, небрежно показывая большим пальцем через плечо. — Да так, очередной осознанный. — спокойно пожала плечами Галина, метнув быстрый взгляд в мою сторону. — Давненько таких не было. — Осознанный, говоришь? — удивился и кажется даже слегка обрадовался Валерий. — О как. А что, парень вроде здоровенный, на вид нормальный. Не, такой точно не был бы обычным пассажиром. Да и вообще, не выглядит он как кто-то, кто вообще сел бы на автобус. — Внешность обманчива, — покачала головой Елена Алексеевна.— У всех есть причина садиться в автобус. — Очень умные слова. — с серьёзным лицом поддакнула ей подруга. — А куда-сь вы едете-то, девчонки? — весело спросил старушек Валерий, лучезарно улыбнувшись. Кажется, он относился к тем самым задористым пухляшам, что буквально излучают собой какое-то добро и тепло. — Ой, да знаешь, картошки с грибами страсть как захотелось, а их в ноябре же хрен найдёшь, — тут же принялась разглагольствовать Желдора, тут же перебиваемая своей соседкой. — А я ей говорила, что надо было замораживать грибы, что надо было мариновать их, так нет, всё равно в её старую башку взбрело в лес опять идти, будто в сентябре нам этого не хватило !— женщина недовольно покосилась на подругу - та фыркнула. — Мне и так радикулит жизнь отравляет, так ещё и грибы с ним надо собирать! Старая садистка, ей-богу… — Я тебе сразу говорила, что ты можешь не идти и вообще в праве остаться готовить праздничный стол, это ты сама...— Уже начала было Ильична, но и ей договорить не дали. На этой ноте мои нервы сдали. — Да какие к чёрту грибы?! — в сердцах воскликнул я, обращая на себя удивлнные взгляды пассажиров. — Какой ещё Мурманск?! Какая камчатка?! Какой май?! Что это всё значит?! — четверо, как я понял, приятелей, если не близких друзей, странно на меня смотрели. — Ты ж сказала, что он осознанный?... — обратился Валерий Константинович к кондукторше. — Ну да, — пожала плечами она, смотря на меня с каким-то недоверием. — вроде. — Осознанный?!... —Что за бред? Что тут вообще происходит? Что не так с этим автобусом, а точнее с теми, кто в нём едет? Это же какой-то идиотизм! Клоунада! — Да вы все… Вы все поехавшие! Я твёрдо зашагал мимо тех, с кем мне не посчастливилось оказаться в одном месте, в сторону второй части автобуса, полностью сокрытой тьмой, как чёрным покрывалом. Это всяко лучше, чем находиться рядом с этими беглецами из клиники для душевнобольных! Нет, ну правда, что за чертовщину они несут? Такое может выдать только психически нездоровый человек. — Чегой-то он? — только и успевает донестись до меня фраза рыбака из Мурманска перед тем, как я шагнул во тьму. Я ожидал чего угодно, правда – бесконечной бездны, возвращения на ту же точку, может быть пробуждения, ведь вариант того, что я просто отключился от холода на остановке мне исключать не хотелось, и прочее, прочее, прочее. Однако меня несколько удивило, когда перед собой я увидел… Просто продолжение автобуса. Будто посередине повесили занавеску и всё! Всё то же самое, вот только с одним различием – вместо конца автобуса, который я ожидал увидеть, была точно такая же чёрная занавеска, как та, через которую я прошёл. И ещё кое-что. Тут было в разы тише. Хотя нет, даже не так – тут стояла гробовая тишина. Нет, тут тоже были люди, более того, они выглядели даже более пёстро, чем предыдущая компашка. Кто-то в тулупе, кто-то в майке и шортах, у кого-то весеннее пальто. Все эти три человека сидели в разных концах… Как бы это поправильнее выразиться, вагона автобуса? Глупо звучит, но я, честно, не знаю, какое ещё слово подобрать. Может быть отсек? Люди эти не издавали ни единого звука; они сидели и не замечали совершенно ничего вокруг, погружённые в свои мысли. Даже моего прихода не заметили! Я удивлённо прошёл мимо них, стараясь каждому заглянуть в лицо. И на лицах этих отображались разные эмоции, имеющие одну объединяющую их деталь. Каждый из этих пассажиров проходил через, казалось, вселенскую тоску. Медленно бреду мимо них, невольно задерживая на этих людях взгляд. Им… Всё равно? Иду дальше – та же картина. Этот автобус что, бесконечный? Он как электричка! Электричка, в которой на удивление мало человек и целых четыре шизика. Ну и я. Себя ни к тем, ни к другим не отношу. В следующем отсеке абсолютно та же картина. На глаза мне попадается бабуська в красной косынке; лицо её испещрено глубокими морщинами, а на щеках остались канавки для слёз. Смотришь на неё и кажется, что бедняга может развалиться от одного дуновения ветра, от лишнего косого взгляда. И эти старые, пустые глаза… Меня передёрнуло. Что это за… чувство? Ощущение? Я не понимаю. Ноги сами, будто бы испугавшись, несут меня как можно дальше от старушки, а глаза всё цепляются за других людей, так похожих на неё, но так отличающихся… То женщина за сорок, то молодой парнишка, то вновь женщина, но теперь уже в свадебном платье, то кто-то, плотно закутанный в шубу; тут встречаются люди всех мастей: студент, строитель, даже поп, спортсмен, будто бы только что заскочивший в транспорт с пробежки, художник, куча других людей – и все они такие разные, но так похожи одной единственной чертой, за которую мой разум всё никак.... Спотыкаюсь о сиденье и хватаюсь за его спинку. Сердце бешено гонит кровь по сосудам, отдаётся громким стуком в ушах; бешено хватаю воздух, в попытках избавиться от этого странного чувства, от которого крутит живот, от которого мурашки табунами бегают по телу, которое мне дарят все эти люди. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на человека, о чьё место я запнулся и увидел… Мальчик. Это маленький мальчик, лет семи-восьми, не более. Просто ребёнок… В клетчатой синенькой порваной рубашечке, в маленьких кроссовочках, в коричневатых обгорелых штанах, с полоской сажи на лице, с осевшим пеплом в волосах, с красными явно не от слёз глазами, настолько… Настолько полными всей тяжестью этого мира, что я невольно от него отшатнулся. От мальчика сильно несло гарью. Он повернул свою голову в мою сторону и устремил взгляд явно раньше ярких, но сейчас таких тусклых глаз в мою сторону. Однако он даже не смотрел мне в душу, нет. Хотя, лучше бы он это делал – мальчик смотрел сквозь меня так, будто бы меня вовсе не существует ни перед ним, ни в принципе. Будто для него я даже меньше, чем пустое место. Опираясь ватной рукой на спинку сиденья этого малыша стараюсь подняться. Запах гари, сажи, огня и дыма начинает чувствоваться сильнее с каждой секундой, которую я провожу возле него. Нет, нет, нет, я не способен это выдержать! Это сводит меня с ума! Мой рот раскрывается в немом крике; я буквально чувствую, как бледнею. Ноги самостоятельно несут меня дальше, вглубь этого чёртового автобуса, прямо через тьму, но я не могу убежать от тех вещей, от которых бегу. Люди, люди, вокруг меня мелькают люди, всё новые и новые, все разные, разные, разные, но их присутствие только сильнее вгоняет меня в состояние животного ужаса. Умом я понимаю, что они живые, но верить в это не могу. Этот грёбаный автобус полон мертвецов. Я что, умер?! Но как?! Почему?! Так рано?! Я не верю в это! Не верю! Чувствую, как из глаз непроизвольно льются слёзы. Господь бог, прошу, помоги! Вытащи! Спасите меня отсюда, кто-нибудь! Это всё не правда! Не может быть правдой! — Прошу, спасите меня… — Я в шоке останавливаюсь, бешено оглядываясь по сторонам в очередном отсеке. Он весь… пуст. Ну, не совсем весь. — Кто-нибудь… — Человеческий голос, живой голос будто бы приводит меня в чувство. Я удивлённо гляжу на его обладателя, единственного пассажира этого отсека. Это девушка. Да, девушек тут много, но только эта… Живая? Девушка плачет. — Хэй… — чувствую, как мой голос резко просел и потерял в громкости, а потому стараюсь говорить более вкрадчиво, придаю самому себе самый успокаивающий тон из возможных. — Что… Что с тобой? — Вытащите меня!... — на выдохе перед очередной порцией рыданий выкрикнула девушка, закрывая лицо руками с длинными ногтями. — Вытащите меня кто-нибудь из этого грёбаного болота! От девушки буквально пахло духом ушедшего века. Конец восьмидесятых ‒ начало девяностых, вместе со всеми полагающимися атрибутами в виде чёрных афрокудрей, зелёной ветровки с полосками, такие я ещё отлично сохранил в своей памяти, широких джинс и огромных кроссовок. Она… У меня сложилось ощущение, будто она несёт в себе целое поколение. Даже не услышав то, что она хотела сказать, я… понял её? — Я не знаю, что мне делать....–– девушка всхлипнула и утёрла глаза тыльной стороной ладони, размазывая тушь по лицу и громко шмыгая при этом носом. — Что у тебя случилось? — аккуратно, вкрадчиво, искренне интересуясь спросил я у неё, в миг словно бы оставляя позади тот ужас, что пережил минуту назад. — Я… Я просто, устала, я так устала...— продолжала шмыгать носом она, даже не глядя на меня, своего собеседника. Как невежливо с её стороны! — Я так хочу это всё закончить… — Ну всё, всё, давай не будем плакать, — тут же перебил девушку я, аккуратно положив ей руку на плечо. — Давай успокоимся немного, да? Как тебя зовут?... — Я Диана, но… друзья зовут меня Дымка. — Диана снова тихонько всхлипнула, а после горько усмехнулась: — Ну да, друзья. Конечно же. — Чудесное имя, честно. — искренне улыбнулся я ей. — А почему… Почему Дымка? — какой-то внутренний голос будто бы подсказывал мне, что для начала нужно отвлечь беднягу, и только потом начинать вести тот тяжёлый диалог, какой в подобном состоянии ей не вынести. — Потому что я вся тёмная. — кожа у Дианы и впрямь была смуглая; девушка явно росла где-то на юге. — И потому что огонь люблю и как… Как облачко дыма. Мне так говорили. — Это очень хорошее имя! Правда, я не шучу. — Я знаю. Я люблю это имя больше, чем то, какое мне дали… — горло Дымки болезненно сжалось, голос дрогнул. — Родители. Это имя, оно… Я его выбрала сама и оно – настоящая я. Не могу представить себя без этого имени. — А кто обращается к тебе этим именем? Твои… Близкие? Любимые? — Ага, близкие. — Диана громко насмешливо фыркнула, но я почувствовал, что она готова вот-вот разрыдаться вновь; рука моя автоматически полезла во внутренний карман куртки, доставая голубенький носовой платочек с мордочкой котика, после протягивая его девушке. Та, даже не взглянув на меня, выхватила платок и тут же громко, пряча в этом звуке всхлипы, высморкалась в него. — Друзья, да, конечно. Любимые, ага. Он оставил меня, как… Как старую игрушку! Поматросил и бросил, гад! И ради кого?! Таньки с третьего подъезда?! —И неужели он виноват в том, что ты так убиваешься? — на моём лице невольно проскочила улыбка. — Да я более, чем уверен, что он даже сотой части тебя не стоит!... Кто бы он ни был. — Он стал моей последней каплей. — почти не останавливаясь продолжила Дымка. — Он был последним, кто… Кто остался со мной. Он знал, как я боюсь саму себя, он знал, как я запутана и напугана, он всё знал, но просто… Просто оставил. Он обещал, с самого начала обещал, что поможет мне пройти через это, но не сдержал обещание… Знал обо всём. — И… О чём именно он знал?.. — О моих мыслях. О том, как они вырываются из-под контроля и медленно сводят меня с ума. Как из-за них я путаюсь во времени, теряюсь в пространстве, что у меня участились провалы в памяти. И я… Господи Иесусе, я так боюсь этого всего! — громко воскликнула Дымка, снова закрывая лицо моим платком и издавая несколько сдавленных, вымученных рыданий. — Хэй, хэй… — часть меня так и подрывалась сказать что-то вроде: “тише, тише” или “всё будет хорошо”, но другая часть упорно говорила, что так говорить будет неправильно. — Почему ты этого так сильно боишься? — Я уже не в силах выносить всё это в одиночестве. Я не хочу сходить с ума, совсем не хочу! Но каждый раз, каждый чёртов раз когда мы пьём с одноклассниками на крыше я… — Что ты? — Это… Очень страшно. Когда ты стоишь на краю крыши и смотришь вниз и… Всё вокруг словно бы заглушается, становится мыльным, размытым… Будто под огромным стеклянным куполом. Под которым только ты и одна фраза, звучащая оглушающе, оглушающе громко… — Сделай это….— как завороженный, как попавший в какой-то ужасный транс, как под гипнозом говорил я, очень… Знакомый с этим чувством. — Сделай это. — вторила мне Диана, пялясь безжизненным взглядом на собственные ладони. — И ничто под этим куполом не волнует. Оглушающая всепоглощающая тишина. И при этом самому тебе из-под этого купола не выбраться. Только какая-то случайность, звук гудка машины, например, может как-то вырвать. — Девушка рвано выдохнула.— Чтобы после стоять и с ужасом осознавать то, на что ты почти решился. Что ты бы сделал вот-вот, буквально через секунду...— Дымка отвернулась к стеклу так, будто бы могла видеть что-то через него.— Больше всего остального я боюсь снова оказаться под этим куполом. Я… чудом спаслась из всех предыдущих. Я не хочу снова оказаться под ним, потому что не верю, что выберусь… — А ты… Просила, ну, помощи?... — И ведь что ироничнее всего в этой ситуации! — Диана вдруг экспрессивно всплеснула руками. — Я просила помощь. Больше, мать его, года просила. Сначала не могла набраться сил, говорила только намёками, но потом всё-таки собралась и сказала, но всем… Всем вокруг меня было плевать. Мать сказала, мол, это подростковое, пройдёт, друзья сказали, зачем под шизанутую кошу, а … Я ведь не вру! Зачем мне врать о таком?! Да я бы такого и врагу не пожелала! — Дымка снова глубоко вздохнула и утёрла моим платком глаза. Вся её явно дешёвая косметика размылась от слёз и растеклась чёрными полосами по лицу, а платок только размазал всё это дело сильнее. — Только лучшая подруга меня понимает и она бы, в теории, могла бы помочь, если бы… Если бы её ситуация не была во много раз хуже. — Диана глубоко вздохнула и снова стала смотреть в окно, пока я пытался понять, что же такое могло произойти в жизни бедняги, чтобы довести её до такого состояния. — А… С подругой твоей что?... — робко уточнил я, сомневаясь в своём решении пускаться в дебри ментальных проблем девочек из конца восьмидесятых. — Долгая история. Слишком. — освободила меня от излишних подробностей Дымка, на что я тихо облегчённо вздохнул. — Но я уверена в том, что она останется жить. Это мне… Ну, что-то вроде гарантии, не знаю. — Гарантии? — Ага. Мы с ней заключили договор о том, что если самовыпилится одна – то же сделает и другая. А друг другу мы реально важны больше жизни, хах. Вот поэтому и есть у меня гарантия. И у неё тоже. Ну, во всяком случае фантомная гарантия. Лучше, чем совсем никакая. Действительно, лучше, чем никакая. Однако жить только ради того, чтобы жил другой… Это слегка перебор, лично на мой взгляд. Подобное только во всяких романах про принцев и принцесс должно быть, но не в реальной жизни… — И ты продолжаешь жить только… Только ради своей подруги? — Ради неё я хоть на край света. — Твёрдо заявила девушка не столько мне, сколько, казалось, самой себе. — А ради себя? — Каюсь, задаю провокационные вопросы, однако что ешё мне остаётся с ней делать? — А ради себя я иногда не готова съесть хотя бы одну гадкую булочку за день. — Дымка усмехнулась, обнимая себя за плечи. — Я не знаю, когда перестала есть по-человечески… Будто бы просто в какой-то момент взяла и перестала, словно оно мне никогда и не надо было. Нет, я ем время от времени - конфетку там какую-нибудь свистну, яблоко может быть… Но мне этого как-то и достаточно. — Но почему же так мало?! — Ненавижу эту отвратительную наполненность в желудке. — Моя собеседница недовольно сморщила нос. — Особенно если она не по моей воле, так только хуже. А к чувству голода я просто уже привыкла. Так гораздо легче жить… — Может быть и легче, но точно не правильнее. — Счёл я нужным отметить. — Да, объедаться не стоит, однако и ограничивать себя в еде тоже плохая идея. Возможно тебе что-то мешает есть? Ты не задумывалась об этом? — Я стараюсь не думать особенно об этих вещах. — Диана снова вздохнула. — Да и вообще думать… Поменьше. Я не доверяю своим мыслям… Они обычно слишком плохие… Нет, иногда, конечно, среди этого бесконечного идиотского потока меланхолии может затесаться хрен пойми откуда анекдот, но не более. — Дымка легонько улыбнулась: — Впрочем, анекдоты смешные. Я вообще люблю анекдоты… — Очень, очень хорошо. Анекдоты это отлично, я тоже люблю анекдоты. — только поддакивал я, внимательно слушая слова девушки. — Можешь… Рассказать мне какой-нибудь из них? — Мой любимый анекдот – анекдот про мужика, бабку и записку… — Я похолодел. Бога ради, эту чертовщину нужно рассказывать минимум пятнадцать минут! — Но он долгий и у меня… Нет настроения его рассказывать. Вообще нет настроения, после того, как я ушла… — Откуда ты ушла? — Из дома. Села на автобус и… Поехала куда глаза глядят. Как можно дальше, за город например… Там звёзды большие. — Да, за городом звёзды лучше. — Искренне согласился я, жалея, что этим вечером звёздпми в полной мере не насладился. — А куда потом? — Туда… Туда, где мне будет лучше. Где-то ведь будет? Должно же быть? — Но почему ты едешь одна? Разве без тебя твоя подруга не?.. — Я увидел массу эмоций, проскочивших по лицу Дианы за считанные секунды. Смятение, печаль, недоумение, гнев, тревожность. Очень… Пугающая гамма эмоций. — Вы ведь важны друг для друга? — Да, мы нужны друг другу, но… Это не то путешествие, в которое мне хотелось бы её взять. Она не должна быть тут… Со мной… — Кажется ты в этом не так уверена. — Нет… Я не хочу, чтобы она шла со мной, я… — Отправьтесь с ней вместе в путешествие. В другое путешествие, только вдвоём. У вас ведь нет ничего, что держало бы вас?... — Нет, нет, у нас нет совсем ничего, кроме нас самих… Я не должна оставлять её… — Я могу поклясться, что видел весь мыслительный процесс Дымки так, будто бы сам был одной из её мыслей. Одной последней позитивной мыслей, что держит её над пропастью.— Я… — Уезжайте оттуда. Да, возможно вас ждёт провал, но… Что если нет? Езжайте в Москву, в… — Я чуть было не прокололся, сказав “Санкт-Петербург”. — В Ленинград, ещё куда-нибудь. В больших городах жизнь совсем другая… — Мы с ней мечтали снимать вместе небольшую квартирку. — Вдруг легко улыбнулась Диана, хлюпая носом. — И работать обе… И быть такой себе семьёй из двух друзей. И у нас была бы кошка… Чёрно-белая бы такая, которую мы бы подобрали с улицы… Я лучезарно улыбнулся, стараясь заглянуть ей в глаза: — Так что мешает сделать эту мечту реальностью? — … Но она смотрела сквозь меня, будто не видела. Будто вместо меня – пустое место… Смотрела прямо как тот мальчик… — Да… Да! Ведь никто… Ничего… Да! — её резко проявившаяся решимость просто не дала мне времени испугаться, подбадривая меня вместе с нею. Да! Так держать! — Мы могли бы… Да, да, могли бы! Мы бы… Я не мог не улыбаться, глядя на неё. Она так быстро развеселела, как-то даже чересчур быстро… Неожиданно быстро, но я всё равно был горд собой за то, что вселил в её сердце надежду. Хоть я и вижу её впервые, что-то мне подсказывает, что Дымка достойна счастья. Более, чем достойна. — Для первого раза неплохо. — Усмехнулся чей-то голос, на который я тут же, будто испуганный заяц, обернулся. — Очень неплохо… Говорившим человеком оказалась кондукторша, что уже бог знает сколько стояла возле дверного проёма, прожигая нас взглядом весёлых зелёных глаз. — Как долго вы… — Начал было я уже спрашивать, но меня снова прервали – я почувствовал… Торможение. Мы с Дианой на удивление синхронно подскочили со своих мест и метнулись к двери – Боже, неужели я покину этот автобус?! Плевать на вещи, плевать на всё! Я хочу выйти отсюда, да, даже с Дианой! Я нахожусь в полной уверенности, что не брошу её, однако… — Не торопись, это всё ещё не твоя остановка. — Сухая рука кондукторши легла мне на плечо и на удивление сильно для старушки сжала его. Хоть порыв вырваться из этой хватки и убежать в ту же секунду, в какую откроются двери, у меня был и я с ним ничего не делал, я решил всё-таки прислушаться к словам Галины. Двери со скрипом открылись; Дымка вышла. В нас с кондукторшей, только сильнее сжавшей меня за плечо, обдало порывом влажного воздуха. За автобусом был… Дождь. Тёплый дождь. Летний, может быть весенний… Но… Как?... Я всё ещё не понимаю… Диана обернулась назад в салон автобуса. Она не глядела на нас, нет, она будто бы прощалась с самим транспортом. Последнее, что я увидел перед тем, как двери закрылись - лицо юной девушки, лицо усталое, потрёпанное жизнью, но полное надежды. Решимости. Веры в будущее… Капли дождя стекали по её лицу и волосам. Капли, капли, капли дождя… Двери закрылись. — Понял, почему не твоя остановка? — С лёгким укором уточнила у меня кондукторша, наконец отпуская моё плечо. — … У неё остался мой платок.— Еле собравшись духом пролепетал я, пустыми глазами смотря на закрывшиеся двери. Автобус снова тронулся. — У, мальчик мой, теперь ты больше его никогда не увидишь. — Усмехнулась Галина, дёрнув плечами. — И её тоже. Никогда. — Это, пожалуй, даже к лучшему… — Женщина вдруг начала двигаться в сторону тёмного прохода, недвусмысленно приглашая меня идти за ней. — Ну что, понял, в чём всё-таки смысл автобуса? — спросила она у меня, прежде чем резко пропасть во тьме. — Не то чтобы понял… — Лепетал я, ощущая себя глупым учеником на первом занятии у великого учителя античности. — А как мы сюда… Так быстро…— От начала автобуса до места нашего разговора с Дианой я бежал, ну, достаточно так долго, а тут за один переход… — Ну я же кондуктор, в конце-концов. — Галя улыбнулась мне, ярко-ярко, как крымское солнышко. — Я хорошо ориентируюсь в автобусе. — Так всё-таки… Я не совсем понял, зачем вообще этот автобус, что он… Из себя представляет? Что это за место? И как вообще… — Мне даже стало немножко стыдно за своё непонимание всех тех процессов, которые понимала эта женщина. — У тебя голова сейчас взорвётся от вопросов, да? — Галя снова усмехнулась и вальяжно плюхнулась на одно из кресел. — Давай вот как поступим – ты задаёшь мне исчерпывающий вопрос, я даю тебе на него не менее исчерпывающий ответ, а потом наоборот. Договорились? — Как игра “вопрос-ответ”? — Слегка недоверчиво уточнил я, странно косясь на кондукторшу. — Именно. — Твёрдо кивнула она. Я аккуратно сел на сиденье в параллельном ряду, неловко поворачиваясь к ней всем телом. Как-то всё в этом автобусе получалось… Неловко. И странно… — Теперь моя очередь задавать вопрос. — Но я же… — Хотел было возразить я, но мне не дали. — Извиняй, это уже был вопрос. — Галя снова мне ухмыльнулась; В мыслях я не смог не отметить, что её манера речи, поведения, все её непонятные ужимки и ухмылки очень походили на ребячество, создавалось ощущение, будто я говорю с большим ребёнком. Слегка нетерпеливым, очень умным и впечатлительным… Но в то же время Галина создавала впечатление взрослого, наученного жизнью человека, который повидал очень многое… Как человеческое существо вообще может сочетать в себе такое несочетаемое так контрастно? — Теперь моя очередь. — Она не раздумывала над вопросом даже секунду, он словно бы был заготовлен ею заранее. — Что ты думаешь о Диане? — О Диане?... Диане! — Память на имена у меня, если честно, отвратительная. Не прошло и пяти минут, как из головы напрочь выпало имя человека, которого я, может быть, спас! Впрочем, Желдора у меня из головы не выйдет ещё очень долго. — Она… Ну, мне кажется, что она просто подросток, запутавшийся. Да, лично мне не особо верится, что у неё в жизни прям такие ужасы происходят, какие бы и впрямь могли довести здорового человека до самоубийства, однако она вполне может до такого… Ну, дойти. Не потому что она всё преувеличивает, а потому что слишком слаба, по сравнению с условным “нормальным” человеком… Потому что её не воспринимают всерьёз. Иногда ведь поддержки более чем достаточно для того, чтобы решить проблему, верно? — Галина слушала меня внимательно, изредка с видом всезнающего стара кивая головой и почёсывая подбородок, глядя мутным взглядом куда-то сквозь меня, сквозь окно, сквозь темноту за этим окном. — Ну вот… Как-то так и думаю. — Хороший ответ. — После короткой паузы констатировала кондукторша, наконец твёрдо, будто бы окончательно кивнув головой. — Теперь твоя очередь. — Хм… — я глубоко призадумался. Она была права, в моей голове суетился целый осиный рой вопросов , жужжа внутри и не давая мне сосредоточиться хоть на одном из них… Впрочем, есть один вопрос, который поможет мне их слегка успокоить. — Что из себя представляет этот автобус? — Ха, решил сразу с самого сложного, да? — Усмехнулась Галина, закидывая ногу на ногу. — Не, так будет неинтересно, попробуй что-нибудь другое. Вот ведь! Так же нечестно! — Ладно. — Сдался я, поняв, что лучше даже не пытаться спорить только по одному её насмешливому взгляду. — Тогда… Что происходит тут со временем? Как оно вообще работает?... — Вот этот вопорос уже куда лучше. — Ну ей-богу, мы что, на уроке обществознания в школе, чтобы выбирать, какие вопросы хорошие, а какие нет? — Технически автобус существует вне времени… — Кажется, моё лицо настолько экспрессивно вытянулось, что Галя тут же поспешила объяснить свои слова: — Ну… Не совсем. Время и здесь идёт. С нашей встречи, например, прошло около получаса, может минут сорок, не больше. Но вот для основного потока времени… Всё ещё не понял? — я ошарашенно помотал головой из стороны в сторону. — Ну, короче, помнишь Желдору Ильичну и Елену Алексеевну? Ну вот они вернулись к себе домой, в шестьдесят третий год. А Валерий Константинович на рыбалку поехал примерно в двухтысячных… Понял теперь? — Это что, машина времени?... — резко севшим испуганным голосом уточнил я, испуганно икнув. — Дурак ты! — рассмеялась женщина. — Никакая это не машина времени! Где ты вошёл, там же и выйдешь… Ну, большинство, во всяком случае, выходит там же, где и садится. Возвращается туда же, откуда ушло. — А как тогда… — Так, цыц, моя очередь задавать тебе вопрос. — Тут же прервала она меня, замахав руками. — Почему ты сказал Диане то, что сказал? “Да что ж всё про Диану-то…” – в мыслях проворчал я, отвечая на деле вполне спокойно: — То, что мне показалось правильным. Я не в праве давать человеку советы, которые могут изменить его жизнь на корню, какими бы эти советы ни были. Однако я могу задать ему наводящие вопросы, чтобы он сам принял решение, правильное и нужное ему. — Я пожал плечами, снова глядя на сидящую перед собой женщину, что кивала с таким умным видом, будто бы и так всё без меня знает. — Неплохо, неплохо… — Я непонятливо посмотрел в пол. — Диана была простым случаем, но всё равно неплохо… — Простым? — слегка удивлённо уточнил я. — Это вопрос? — слегка хитро улыбнулась Галина. — Э… Нет, не вопрос. — Уж извини, Дымка, но ты можешь подождать, у меня и без тебя в голове ни одной ясной мысли. — Как тогда Валерий… Кириллович ехал на рыбалку, а Желдора с подругой… — Ну во-первых не Кириллович, а Константинович. Во-вторых, я тебя поняла. — взмахом руки прервала меня Галина. Как, однако, вальяжно! — Чтож, как и договаривалось, ответ я тебе дам исчерпывающий. Дело в том, что все они – бывшие кондукторы. — Я непонимающе поднял одну бровь и Галина, закатив глаза, начала мне пояснять: — Они были на моём месте… Так или иначе, однажды были. Валера был раньше нас всех и как он оказался на месте кондуктора я не знаю, зато могу рассказать про Леночку с Желой. — Забавное, однако, сокращение имени. Впрочем, я постарался не обращать на это особенного внимания, а предпочёл послушать рассказ, который Галина собиралась рассказать, и потому нетерпеливо заелозил на сиденье. — В общем, Жела и Лена ещё задолго до Великой Отечественной вышли замуж за двух братьев, жили они все вместе большой семьёй. Хоть Все ожидали, что молодые жёны пересобачатся друг с другом, произошла невероятная ситуация – девочки стали лучшими подругами, ну прям не разлей вода! До сих пор дружат, хотя обеим уже за семьдесят! В общем, жили они вчетвером, не тужили, уже даже о детях в своей огромной семье подумывали, как грянула война. Она тогда много кого забрала – их мужей тоже. Девочки остались совсем одни, только одна у другой, а ведь им мужья оставили по ребёнку. сын Лены не прожил и двух лет, а вот Желдорина дочка прожила на три года дольше, да только от гриппа погибла. — кондукторша громко вздохнула. — Девочки себе места в жизни не находили, только одна у другой и оставались… И тогда они вошли в автобус. Честно, я сколько тут кондуктором являюсь ещё ни разу не знала такого, чтобы люди в автобус вдвоём заходили, а тут вот как. Это Валерию Константиновичу так повезло, он с ними возился, как ты с Дымкой, дня три, не меньше. — Три дня разговаривать?... Перебор слегка… — Но он им помог, да настолько, что те, опять же, вместе и переняли обязанности кондуктора. Но они таковыми пробыли недолго, очень скоро в автобус зашла я и с тех пор его не покидала. А они вышли и продолжили жить в том же году, в каком зашли… — рассказчица чуть призадумалась, будто бы вспоминая изначальную суть вопроса, после чего щёлкнула пальцами и улыбнулась. — Ну а все, кто когда-то был кондуктором, остаются кондуктором навсегда. Когда угодно могут оказаться в автобусе, поехать куда угодно… Но при этом они достаточно сознательны для того, чтобы не кататься на особо далёкие расстояния или портить время, в каком находятся. Абы кто кондуктором не становится, это огромная честь! Качествами особыми обладать нужно, вот как. — Женщина закончила свою речь и уставилась на меня приняв самый, казалось, гордый вид, какой она могла бы принять. — В пределах года путешествуют. Вот, Ленка с Желой отправились по грибы, а Валерий Константинович на рыбалку поехал, от жары спасаться. — Странно всё это как-то… — Заторможенно хмыкнул я в ответ, хмуря брови. — Ну, в мире много чего странного, мальчик мой. — пожала на это плечами Кондукторша. — Похоже на сон… — еле успел я вставить, прежде чем она вновь начала говорить. — Так, что бы тебе ещё такого задать… — Она приняла задумчвый вид, посмотрела для правдивости куда-то в потолок; у меня же ни на секунду не возникло ощущение того, что она думала, уж больно плохая у неё актёрская игра (хотя актёрского потенциала в этой женщине хоть отбавляй). — Скажи мне, всё у тебя хорошо? — В каком смысле? — меня её вопросы вводят в ступор всё сильнее и сильнее! — А в самом прямом. — снова ухмылка. — Всё ли у тебя в жизни хорошо? — Но ведь “всё” хорошо просто не бывает. — невольно улыбнулся я какой-то жиденькой, неприятной мне самому улыбкой. — Просто быть не может. У меня всё… Ну, нормально, наверное. Как у всех. — Врёшь. — отрезала кондукторша, от чего я закрыл уже раскрытый было рот. — “Как все” в автобус не заходят. Тут оказываются только те, кому он нужен. — А я тут при чём? — Не нужно строить из себя дурачка, правда. — женщина снова рассмеялась. — Я, может быть, и не знаю наверняка, но вполне себе догадываюсь, откуда на остановке в лесной глуши мог взяться человек. — в горле у меня почему-то встал ком, мешавший мне что-то возразить этой женщине, из-за которого мне просто приходилось слушать и слушать её, медленно бледнея. — На какого-нибудь маньяка ты не особенно похож, а будь таковым, то в автобус не попал бы, на любителя походов тоже… Так что всё вполне себе очевидно. — Она улыбнулась пуще прежнего и развела руками в стороны. — Одного только понять не могу, как ты туда добрался. — На попутке. — Буркнул на автомате я, с удивительной лёгкостью проглатывая ком. Увидев, что Галина уже собирается продолжить что-то говорить, я её перебил: — Это был вопрос. Технически. — Она замолкла на пару секунд, глупо хлопая глазами, и усмехнулась. — Ладно, так уж и быть, подловил. — Блеск удивительно белых зубов меня буквально ослепил через её улыбку. — Задавай свой вопрос. — А почему… Почему вы зашли в автобус? — Серьёзным голосом спросил я, твёрдо глядя ей в глаза. Мне стало действительно интересно, как такой улыбчивый и добродушный, хотя и видящий своего собеседника чуть ли не насквозь, человек мог зайти… сюда. В место, где, судя по всему… — Я… Не помню… — после продолжительной паузы еле пролепетала Галина. Взгляд её испуганно забегал по полу, она начала перебирать пальами; вид весь её словно бы отсылался к нашкодившему ребёнку, что не может ответить урок у школьной доски. — Тогда задам другой вопрос. — Она либо что-то скрывает, либо и впрямь не помнит. Впрочем, я уже выяснил, что актёр из неё такой себе, а значит… — Как давно вы кондуктор?... — … — Повисло неприятное молчание, от которого явно нам обоим было неуютно. Кажется, я попал в самую болезненную точку… Неужели она и впрямь не помнит? Это было бы очень странно, но… — Вы и на этот вопрос ответить не можете? — Потерянное мотание головой в ответ. — Ладно. Тогда скажите мне, в чём предназначение автобуса? — В помощи. — Слегка растерянно буркнула кондукторша. — Заблудшим душам, у которых в жизни не осталось ничего такого, что их в этой самой жизни держало бы. Он создан для тех, кто погряз в болоте собственного разума настолько глубоко, что может только сесть на автобус и поехать на конечную. — Она подняла на меня свои глубокие-глубокие, заглядывающие вглубь каждого, глаза. Подняла и посмотрела не столько на меня, сколько прямо в меня… — И каждый кондуктор сюда заходил с такой же целью. Просто оказавшись тут далеко не все… Получают то, что ищут, быстро. Некоторые сидят тут уже бог весть сколько, некоторым вообще не помочь… А некоторые находят спасение внутри самих себя. Таких тут называют “осознанные”... — Теперь понятно, почему меня так назвала одна из старушек… Осознанный, звучит даже слегка пафосно, не стану скрывать. — Обычно они сразу покидают автобус, но некоторые находят в себе достаточно сил, чтобы помочь и другим. — Галина глубоко вздохнула, поднимая и опуская усталые плечи. — А кто-то принимает на себя роль кондуктора. Вот такие пироги. Поверить во всё это было очень сложно. Вообще всё произошедшее в этом месте кажется сном, выдумкой, фантазией моей больной, явно очень больной головы, Но… Какая-то часть меня почему-то хотела верить, что это всё-таки жизнь. Что я и впрямь помог той девушке, что у неё теперь лучшая жизнь, что она… — Моя очередь задавать вопрос, правда? — вдруг снова усмехнулась Галина, поправляя шапочку кондуктора на голове. Я согласно кивнул на это, почему-то выпрямляя спину. — Куда и откуда ты ехал? — Вообще эта остановка находится недалеко от села, где я, можно считать, провёл всё своё детство. — Я невольно улыбнулся при одной только мысли о детстве. — … Не могу точно сказать, что я там делал. А куда направлялся… Да тоже толком никуда. Куда-нибудь. Я просто решил довериться первому проезжавшему автобусу. — И как, не жалеешь о своём решении? — Снова усмехнулась кондукторша, снова ухмыляясь. Снова. — Довериться первому автобусу? — В глуши не так-то и много автобусов бывает, первый может оказаться и последним. — Усмехнулся на это я, невольно пародируя манеру поведения своей собеседницы. — Но если честно, пока не могу сказать. У меня до сих пор ощущение, что всё тут происходящее – лишь плод моей больной фантазии, не более. Уж больно невероятным это всё кажется. — Многое в этом мире невероятно. — Пожала на это плечами галина, прикрывая глаза. — Твоя теперь очередь. Задавай вопрос. — Хм… — Я серьёзно задумался. Вопросы, многие из них, сами собой как-то отпали, в голове воцарилась приятная пустота. Эй, вы, чёртов осиный рой, куда вы все попрятались?! В особенности когда оказались так нужны! Что за несправедливость? — Ну а вы… Вы тут, судя по всему, уже очень долго. Вы не хотите… Ну, покинуть автобус? — Кондукторша удивлённо хлопнула глазами пару раз. — Видишь ли, я уже и этого не знаю. — Лицо её озарила слегка печальная улыбка. — Да, меня интересует мир за пределами этого… Автобуса, но я уже не уверена, смогу ли там жить, буду ли готова к этому. Я привыкла находиться тут, меня нисколько не тяготят разговоры с людьми, пусть почти никто из них не разговаривает со мной так, как ты. Почти все, выходя из автобуса, тут же забывают о том, что были тут, однако то, что было им сказано, навсегда остаётся в их головах маленьким греющим солнечным лучиком. — Галина слегка мечтательно прикрыла веки, глядя в пустоту за моей спиной. — Даже когда я разговариваю с ними им кажется, что это просто их мысли. Воспринимают меня разве что бывшие кондукторы. — Это… Звучит печально. — Не смог удержаться от замечания я, слегка стыдливо смотря в пол. — Ну, печально, не печально, я привыкла так жить и не знаю, хочу ли жить по-другому. — А если бы вам предложили жить по-другому? — Незаметно для себя самого выпалил я, с некоторым даже удивлением понимая, что сказал это вслух. Поймав ошарашенный взгляд своей собеседницы, я поспешил объясниться: — Если бы вам дали выбор – выйти или остаться, что бы вы выбрали? — Радость моя, да кто ж мне такой выбор даст? — Нарочито весело рассмеялась она, но я смог уловить нотки горечи в её смехе. — Нет у меня такого выбора, я человек безвольный и… — Но в теории, — Не успокаивался я, почему-то вдруг загоревшись этой глупой идеей. — Если бы он у вас всё-таки был, то… — Ну… — Я готов поклясться, что буквально видел отражение её мозговой активности на её лице, что резко нахмурилось, приплюснулось слегка и даже покраснело. — Если бы… То я бы всё-таки выбрала уйти отсюда. Что здесь можно встретить я уже давным-давно знаю, а вот что там, снаружи… — Ну вот и замечательно! — Вдруг воскликнул я, подскакивая с сиденья и пугая этим резким движением женщину передо мной. — Тогда, дорогая Галина… Э, как вас по батюшке? — Можно просто Галина… — Слегка заторможенно ответила она, явно пытаясь проанализировать моё поведение и явно не добиваясь в этом деле успеха. — В таком случае, дорогая Галина, я предлагаю вам добровольно передать свои обязанности кондуктора мне и покинуть этот дрянной икарус, вернувшись в реальную жизнь! — Даже не представляю, как ярко могло сиять моё лицо в этот момент. Кондукторша смотрела на меня ещё долгих секунд семь, а может быть даже восемь. Настолько пристально, настолько нечитаемо и непонятно, что я уже начал было ощущать себя просто-напросто глупо. Вдруг она звонко рассмеялась. — Ну чудак! — Хохотала она, чуть ли не хлопая в ладоши. — Да зачем оно тебе? Хочешь сказать тебя вот прямо таки тянуло на помощь людям всю свою жизнь! Уж извиняй, но на альтруиста ты не особенно похож. — Галина прикрыла рот рукой, как бы стараясь скрыть смех, но на деле смеясь только сильнее. — А вот в вас альтруизма хоть отбавляй я смотрю. — Я слегка обиженно сложил руки на груди, наигранно хмурясь. Впрочем, мои слова, кажется, заставили её задуматься. — Но в чём мне смысл выходить? Я даже не помню, каким человеком зашла сюда, так давно это было… А у тебя как минимум есть своя жизнь к которой ты можешь выйти в любой момент и… — А может быть вашей остановки ещё не было просто потому что вы не хотели выходить? — Слегка робко уточнил я, глупо хлопая глазами. Галя снова вылупилась на меня, еле связывая собственные мысли. — Но… Я ещё не… — Неожиданно мы почувствовали, как автобус замедляет своё движение. — Я же… — Второго шанса может и не быть. — Пожал я плечами. — За меня можете не переживать, мне и терять толком нечего. Может, научусь чему-нибудь, будучи кондуктором тут. — Я нелепо усмехнулся. Галя подошла к двери, прижав руки к нервно взыдмающейся груди. Я каждой клеточкой тела ощущал её нерешительность, её неготовность, однако оба мы почему-то поняли, что это то самое время. Самое подходящее для неё. Галя резко обернулась ко мне буквально за секунду до того, как жёлтые двери начали скрипеть. Она всунула мне в руки кондуктурскую кепку и, ничего не сказав, с удивительной прыткостью отпрыгнула от меня. В глаза ударил на удивление яркий солнечный свет. Яркий-яркий… И тёплый. Как крымское солнышко. Свет немного меня ослепил после полутьмы автобусных проёмов, я начал жмуриться, однако стоило мне только открыть глаза, как я обомлел. Небо. Чистое, светлое голубое небо. Солнце где-то в вышине… Камни, камни, скалы, Тут и там кипарисы, а далеко-далеко, где-то там внизу – море. самое настоящее море, чей запах ветром приносило даже сюда. Здесь пахло… Пахло, пахло, пахло не только морем, но и жизнью в целом. Пахло кизилом, пахло арбузами, пахло листвой, пахло горами… Пахло так, что никогда не забудешь. Но не всё это меня поразило больше всего. Больше всего меня поразила вышедшая из автобуса… Девочка. Лет двенадцати отсилы, а то и того младше. С кудрявыми непослушными волосами, неаккуратно заплетёнными в косички и топорщащимися от этого во все стороны, с практически медной загорелой кожей, с синяками на коленках, с выбитым или впавшим передним зубом… И яркими, яркими зелёными глазами. Такими яркими, каких больше ни у кого нет. Девочка широко, демонстрируя наличие всех других зубов, улыбнулась мне и подняла высоко руку, размахивая ею на прощание. Будто бы она знала, что больше никогда сюда не вернётся, что никогда меня не увидит… Признаться честно, я очень надеюсь на это. На то, что ей больше никогда не придётся сесть в этот автобус заблудших душ. Я улыбнулся ей в ответ, понимающе кивая головой. Двери закрылись между нами, пейзаж пропал; Я решительно нацепил кепку на голову. Время начать работу!